Вот это да, изумился Рубашов. Так значит, Первый не всегда их выдумывал, чтобы прикрывать свои вечные промахи. Воплощением его горячечных фантазий за стеной сидел контрреволюционер и, как ему и полагалось, рычал: «Да здравствует Его Величество Император!».

улыбаясь, отстукал Рубашов. Ответ прозвучал немедленно:

– и, пожалуй, даже громче величания.

Рубашов забавлялся. Он снял пенсне и, для того чтобы резко изменить тон, простучал в стенку металлической дужкой – нарочито медленно и очень отчетливо:

Четыреста второго душило бешенство. Он начал выстукивать собака, сбился, но потом его ярость неожиданно схлынула, и он простучал:

«Трогательная наивность», – подумал Рубашов. Лицо соседа опять изменилось. Теперь он выглядел юным поручиком – хорошеньким и глупым. В глазу – монокль. Рубашов отстукал дужкой пенсне:

Короткая пауза. Офицер искал саркастическую реплику. Она не замедлила явиться:

Рубашов не ответил. Хватит, надоело; он встал и принялся шагать по камере. Но Четыреста второй вошел во вкус. Он простучал:

А это уже граничило с фамильярностью. Рубашов коротко ответил:

Видимо, Четыреста второй колебался, но все же он отстукал длинную фразу;

Да, он наверняка носит монокль; возможно, им-то он и стучал, причем его оголенный глаз нервно, в такт ударам, подергивался. Однако Рубашов не почувствал отвращения. По крайней мере, человек открылся – перестал кликушески прославлять монарха. Он ответил:

четыреста второй нетерпеливо простучал:

Это уже было чересчур. Рубашов решил прекратить разговор, но понял, что тогда оборвется связь с Четырехсотым и другими заключенными. Ведь Четыреста шестая пустовала. Поначалу он не нашелся с ответом. А потом вспомнил довоенную песенку, которую слышал еще студентом, – она сопровождала французский канкан, исполняемый девицами в черных чулочках:

Он надеялся, что соседу понравится. Так и случилось – тот простучал:

Он, без сомнения, сидел на койке и нервно пощипывал офицерские усики. У него обязательно были усики с лихо закрученными вверх концами. Вот невезение – этот чертов поручик связывает его с другими заключенными, так что ему придется угождать. О чем говорили между собой офицеры? О женщинах. Ну, и конечно, о лошадях. Рубашов потер пенсне о рукав, потом добросовестно отстукал продолжение:

И замолчал: его фантазия истощилась. Больше он ничего придумать не смог. Но Четыреста второй был явно счастлив.

невнятно простучал он. Он, без сомнения, радостно ржал – и поэтому не смог закончить слово; но в рубашовской камере стояла тишина. Без сомнения, он хлопал себя по коленкам и весело теребил офицерские усики, но Рубашов видел лишь голую стену – мерзко непристойную в своей наготе.

Однако рубашовская изобретательность иссякла.

холодно простучал он – и тут же пожалел о своей резкости. Ведь это связной – его нельзя оскорблять. К счастью, Четыреста второй не оскорбился.

лихорадочно отстукал он.

Рубашов больше не считал удары: они автоматически превращались в слова. Он как бы слышал голос соседа, умолявший его об эротическом вдохновении. Мольба продолжалась:

Да, он был еще очень молоденьким – скорее всего сын эмигрантов, посланный на родину с фальшивым паспортом, – и теперь он, видимо, ужасно страдал. Он вставил в глаз свой глупенький монокль, нервно пощипывал офицерские усики, обреченно смотрел на беленую стену…

…беленую голую стену – и вот уже пятна сырости на известке приобрели очертания обнаженной женщины с бедрами, как у дикой степной кобылицы, и грудями, что чаши с пенным шампанским.