– Метров двести.

– И мне кажется, метров двести, двести пятьдесят. Карабин проверю.

Я стал смотреть в бинокль на эти три тонкие веточки, они одни только и торчали на всем пространстве, которое можно было охватить взглядом. Около кустика взметнулась белая пыль, а выстрела было не слышно. Звук потонул среди мороза и снега.

– В самое основание.

– Ну и хорошо, а то я вчера, когда с горы катился, о кедрушку стволом задел. Думал, мушка сбилась.

– Выстрела совсем не слышно было.
– Я убрал бинокль в чехол.

– Ага, так и оглохнуть можно. Хоть сам с собой разговаривай. После Москвы, поди, совсем тяжело?

– Да привык уже.

– Вот скажи, парень, какая нас нелегкая потянула тараканиться в эту Ташту, а? Два дурака взяли и поперлись. Никому ж не надо это. Ладно бы мы деньги за это большие получали, а то просто так ходим, хреном груши околачиваем.

Колька, сам себе удивляясь, покачал головой.

– Я-то ладно, у меня с детства соображалка плохо работала, а вот ты, да? - в институте учился, деньги хорошие получал, говоришь. Я, правда, тоже в лесхозе хорошо зарабатывал. Ну ладно, - и вот мы таскаемся с тобой не за хрен собачий по морозу. Иногда же сил-то не остается, а премся как заведенные. То есть не просто фигней маемся, а самым что ни на есть старательным образом. Вот так!

Докурили, стали надевать рюкзаки.

– Нет, Серега, ты все-таки мне скажи, - а ведь, если бы нас заставляли это делать, ведь ни за что бы не стали. Так?

– Это точно. Наверное, поэтому и нравится, что никто не заставляет.

– Это, Серега, знаешь, - это вот есть обычные дураки, а есть поперечные. Вот мы с тобой поперечные дураки. Оба два. Но зато, знаешь, что я тебе скажу? Что мне кажется, который человек вот так вот сознает, что фигней мается, то он хоть сильно важным себя не считает, не выпендривается.

Во, какой вывод! Сейчас Кольку прямо в монастырь можно отправлять Дзен преподавать. Лекцию доступным языком читать о пользе неделания. У-вэй, по-моему, называется.

Впереди, километрах в семи, вершинка, на ней небольшой скальничек, как сосок. Эту вершинку надо обогнуть слева, а потом начнется долгий спуск сначала к безымянной речушке, а потом в долину Ташту-Коля. Избушки там нет, но зато мы еще с осени приметили стоящие в круг камни, под которыми хорошо ночевать.

Оттуда до дома дня три еще топать. А потом из дома опять куда-нибудь в Паштапкысуу или в Ойюк. Час за часом, шаг за шагом с удовольствием пожирать пространство. Молча, механически перебирая лыжами. Беззвучно шевеля губами или разговаривая с Колькой на перекурах. Интересно, сумею ли так продержаться лет двадцать-двадцать пять?

Да и стоит ли держаться? Иногда так задумаешься и не знаешь - стоит или не стоит. Вроде, ничего сложного нет, занятия все приятные такие - кругом природа, люди тоже приличные окружают, питание здоровое. А только тоска иногда какая-то, видно, от нее зубами скриплю по ночам. Осенью даже проверку устроил насчет того, стоит ли держаться.

Мы ружья в конторе в сейфе храним, под замком. В этом же сейфе казенные карабины стоят, и наган старый лежит, никому не нужный. В тайгу с револьвером ездить - только народ смешить, да и патронов к нему одна пачка всего. Но в руке его подержать приятно, пощелкать курком. Я как-то вот так сидел, сидел, щелкал, а потом вспомнил фильм "Охотник на оленей", вставил один патрон. Соотношение, конечно, не совсем правильное для чистого эксперимента - один к семи, но мне показалось, что и так сойдет.

Интересно следить за тем, как твои собственные руки вставляют желтый патрон в гнездо, закрывают крышечку барабана. Потом надо прокрутить барабан, и чур не подглядывать. В окне видно, как возле конторы стоит корова, пережевывает жвачку и ни о чем не думает. Я тоже ни о чем не думал, просто щелкнул, приставив револьвер к своей голове.

Вышло, что с вероятностью один к семи я необходим для дальнейшей жизни. Поэтому не нужно постоянно загружать себя всякими глупыми мыслями, а нужно спокойно идти в сторону Ташту-Коля, двигать лыжами, шевелить потрескавшимися губами, одним словом - держаться.

* * *

Мы с Чарльзом сидим с пивом на деревянной скамеечке прямо возле входа на станцию "Университет". Я в отпуске, но у меня уже лежит в кармане билет до Бийска - через неделю поеду. За три недели город утомил меня, а может быть, не город утомил, а безделье.

Чарльз по старой своей привычке закидывает ногу на ногу по-американски. У него при этом становится очень независимый вид.

– Мне нравится так сидеть и смотреть на людей, которые проходят. Они все такие разные. Это, может быть, даже интереснее, чем кино. Я говорил тебе, что пишу книгу? И вот, я хочу, чтобы там были разные люди. Понимаешь?

– Да.

– Но у меня это не получается. Хотя это не так. В Германии я вижу одни люди, в России - другие. И еще за эти года, пока я знаю, люди очень изменились в России, стала другая одежда и прочее. Я вижу это, но в книге они как-то одинаковые.

– Наверное, ты, Чарли, слишком хороший писатель и видишь людей насквозь. Поэтому и одинаковые. Прислал бы хоть почитать.

– О, это обязательно. Но ты шутишь, что я хороший писатель. Совсем нет.

Интересно, дописал ли свою книжку диссидент Сюй или у него тоже не получается?