Словно в подтверждение его слов навья снова кинулась прямиком на световой круг – и снова с яростным шипением откатилась.

– Шо тут коиться? – раздался гневный женский голос – и из мрака вынырнула давешняя бойкая стряпуха. – Шо за шум…

Шея мертвячки скрутилась: лицо вывернулась за спину, а Митя увидел старушечий затылок – блекло-розовая кожа просвечивалась сквозь поредевшие космы. Навья глянула на замершую перед ней стряпуху – руки тетки были все еще уперты в крутые бока – из пасти мертвячки вырвался скрежещущий свист. Без единого звука стряпуха подхватила юбку и дернула в темноту. Навья ухнула – и длинными скачками кинулась за ней.

– Да ну что ж! – как-то неопределенно возмутилась Даринка – и выскочила за световой круг. Митины пальцы на сей раз поймали не ее косицу, а воздух.

Митя замер на пороге. Единственное разумное деяние – вернуться в дом. И запереться в своей комнате. Может, еще проверить, как это отец столь восхитительно крепко спит, когда по фасаду навьи ползают. Мертвячка сожрет стряпуху – отяжелеет, до свету заползет в укрытие, и отыскать ее будет не сложно. А подзакусит девчонкой – так и вовсе обожрется, бери ее голыми руками. Мешало разумному плану лишь одно: пришлось бы признать, что он и впрямь трус. Да и девчонка – единственная, кто что-то знает о здешних делах!

– Говорить с ней после навьих зубов будет затруднительно. – процедил он, ныряя в темноту.

– Пошла! Геть звидси! – стряпуха обнаружилась в распахнутых дверях своей кухни – над этой самой дверью тоже светил электрический фонарь.

«На кухне! Для работников! Эдакая вещь! Ну, это уж и вовсе слишком, Свенельд Карлович!» – Митя расстроился.

Стряпуха жалась спиной к дверям – и горстями кидала соль из мешка прямо в оскаленную морду навьи. Мертвячка металась, отпрыгивая от разлетающихся белых крупинок, жалко, как больной щенок, повизгивала, когда они попадали на серую складчатую кожу… и не уходила, все также жадно протягивая когтистые лапы к стряпухе… и отдергивая их от светового круга.

– А ось тоби! Пишла! – колбасный круг ударил мертвячку в лоб, та припала на четвереньки, слепо принялась тыкаться мордой в землю, наконец нашарила колбасу – и с рыком, как оголодавшая шавка, вцепилась в нее зубами. Запах нагретой травы перебил резкий запах чеснока. Навь взвизгнула, роняя изгрызенную колбасу, раззявила рот и заметалась, точно пытаясь охладить обожжённую пасть. И с протестующим воплем снова сиганула в атаку на световой круг.

– Що стоишь, панычу? – словно сгустившаяся из мрака девчонка запрокинула к нему лицо. – Я-то думала, ты нас, биднесеньких, рятуваты кинешься. Ледве на порох не извелась, дожидаючись. Невже драться с навьей не станешь?

– Ни за какие коврижки! – самым натуральным образом испугался Митя. Он? С навьей? Знала бы эта дура, о чем просит!

– Тобто, не лыцарь ты! – нахально заключила девчонка.

– Ну что ты, я самый настоящий рыцарь! – очень всерьез заверил ее Митя. – Просто ты не принцесса.

Даже если б ему можно было навий убивать – она и впрямь думала, он станет рисковать жизнью ради крестьянской девчонки? Или вороватой стряпухи?

– Не трусь, панычу! – Даринка неотрывно следила глазами за мертвячкой. – Зараз она пийде…

Сговорились они, что ли? Даже дурочка деревенская, не знающая, что свежевылупившаяся навь от живой крови не уйдет, его в трусости обвиняет!

Ночной воздух дрогнул и потек, как течет туман. Из мрака пахнуло ковылем и шерстью, потянуло дымком далекого костра, сдается, засмеялся кто-то… стукнул топор… нечто шумно вздохнуло и затопало… и тихо-тихо зашептали тоненькие детские голоса:

– Скок-поскок, мертвячок…

У Мити невыносимо заломило виски. Казалось, мозг пульсирует, ударяясь об стенки черепа, отскакивая… и колотясь снова… и снова…

– Скок на запад, на восток…

Песенка шелестела над самым ухом, лишая сил, то ли маня идти куда-то, то ли сбежать в дом и закрыться в комнате, подперев дверь комодом…

Короткая злая оплеуха обожгла лицо. Митя схватился за щеку, с возмущением глядя на девчонку.

– Що з тобою, паныч, ты ж, вроде, живой, а не мертвяк? – на бешенный Митин взгляд Даринка ткнула в сторону не слишком чистым пальцем. – Туда гляди!

Мертвячка корчилась. Подпрыгивала на всех четырех, как заводная игрушка, выгибалась, так, что жутко, до излома, запрокинутая шея хрустела, или вдруг замирала, отчаянно впиваясь когтями в землю, словно норовя удержаться на месте.

Голоса, тихие, настойчивые, продолжали манить, звать, притягивать…

– Мертвым холодно в земле, скачут резво при луне… Скок-поскок, под кусток…

Еще разок выкрутившись, как полураздавленный червяк, навь вдруг высоко подпрыгнула, скрестила руки на груди… громко щелкнули суставы! Составила ноги, как гвардеец на параде… и поскакала прочь, складываясь пополам при каждом прыжке, будто перочинный ножик! Скок! Скок! Скок!

– Наконец-то! – выдохнула девчонка, и Митя понял, что все это время они оба не дышали. – Ваш автоматон… Коняку свого парового где дел, паныч? – не дожидаясь ответа, подбежала к обессилено привалившейся к дверной створке стряпухе. – Соль дай сюда! – выдернула мешок у той из рук.