– Ты, Павел, будешь первым после меня, кто узнает сенсацию века!

Этот пожилой, смешной и по-детски увлеченный человек опустился на табурет, перевел дух и выпалил:

– В городе действует секта андрогинов!

Я сосредоточенно раскуривал трубку, полулежа на кровати, и никак не выразил свое отношение к услышанному.

– Разумеется, Павел, тебе сие мудреное словцо ничего не говорит, продолжал Вержбипкий.
– Андрогин - это существо из иного мира, который ищет свою половину на земле.

– Черт, табак отсырел!
– пробормотал я.

– Креатуры андрогинов простираются по всей Руси. Андрогин сам выбирает свою жертву - она же его избавитель.

– Уморил ты меня, Исидор, - выдавал я усмешку.
– Поведай что-нибудь позанимательней и посерьезней.

– Куда уж серьезней, - нахмурился репортер.
– Ни единую мою заметку на эту тему редактор не подписал в набор. Я выдвинул версию о том, что именно андрогины причастны к цепочке убийств горожан.

– Какая муха тебя укусила?! Ежели они явились из иной, как ты утверждаешь, жизни, то зачем им понадобилось обагривать руки кровью несчастный обывателей?
– Роль неискушенного слушателя, похоже, удавалась мне.

– Я многого не знаю, - посуровел Исидор Вержбицкий, - но чутье подсказывает мне, что я ступаю по верному пути.

– Гляди же, ненароком забредешь туда, откуда не выбраться.

Он вскоре ушел. У меня же в тот день все пошло наперекосяк - не потому, что я разволновался после услышанных новостей, - в них было как раз мало нового для меня, но потому, что я отныне в некоей мере должен был принять ответственность за судьбу моего знакомца, Исидора Вержбицкого, так же, как некто, вероятно, печется и о благополучном исходе моих устремлений. Ужель душа моя в неволе?

Я застыл в задумчивости у отворенного окна. В память врезалась искореженная рожа Прова, сладострастный рык: "Кинь копейку на помин твоей души!". Где сейчас этот калека, в каких мирах?

...Я кожей спины ощутил, что кто-то стоит позади. Внутренне напрягшись, я перегнулся через раму, отыскивая взором некий спасительный выступ, камень для защиты, но рука моя с разъятыми пальцами была далека от дороги и тогда, закричав, ибо улица была пустынна, закричав от невыносимой боли и тоски, я резко обернулся и, словно бык, боднул лбом в грудь стоявшего за мной. Он захрипел, выпучив очумело глаза, - я ударил его ногой с неведомой прежде злобой и ожесточением.

– Хочу, хочу тебя!
– шептал слюнявый Николай, выпростав дрожащие в ознобе вожделения руки.

– Прочь, урод!
– вырвался из моей груди свирепый крик. Я подскочил к саквояжу и вынул скальпель.

Николай неприязненно перекосился в лице, шагнул, просветлев:

– Хочу тебя, хочу...

Приник ко мне, обхватил плечи и стал усыпать поцелуями мое чело, обливаясь слезами:

– Ты унесешь меня от боли и страданий, избавишь от тяжести земли навсегда, проникнешься мною...

– Избавлю, - я стиснул зубы и провел коротко скальпелем по вспученной артерии на его худосочной шее.

Он обмяк, не издав ни звука, с прощальным облегчением заглянул в мои глаза и опустился к моим ногам. Шея его обагрилась не кровью, а словно гноем.

___________

Часы пробили четверть десятого. За окном было непроглядно. Я устало провел ладонью по взмокревшему лбу. Пожалуй, кроме лопаты понадобится и лом. Земля промерзла. На оконном стекле застыл словно выведенный разбавленной тушью силуэт, прожженный огоньком свечного огарка за спиной. Я стоял прямо, точно деревянная колода, сопротивляясь желанию глянуть вниз на то, что свершилось, что стало неминуемым, не желая признавать, что преобразился наконец из свидетеля в участника собственной судьбы. Затем спустился в дворницкую, взял лопату, лом и отнес их к береговому откосу, где намеревался совершить погребение.

...Ветер шарил по закоулкам. Обвернутый покрывалом-саваном труп давил на плечо... Вот и берег. С реки веет леденящей сыростью граница меж землей и водой поглощена мраком - ни единой звезды в небе. Размытое, подслеповатое око луны. Я поспешно стучу ломом, что-то, торопит меня, хотя ночь длинна и едва ли кто забредет на этот пустынный берег. Мои ноги соскальзывают, и я стучу все яростней, все неутоленней. Мелькнула мысль: кто будет копать могилу мне?

Перекладываю лом из руки в руку, выгребаю лопатой и спрыгиваю в яму, которая оказывается мне по пояс. Панцирь земли поверху уже схвачен морозцем, колкий, басистый, а чуть ниже почва по-осеннему прохладная, рыхлая, сквозистая.

Ветер ярится, откинул полог савана. Я вновь оборачиваю голову Николая и стаскиваю покорное тело на утоптанное мною земляное дно, наворачиваю сверху холмик, утрамбовываю его, покуда моя нога не опускается на ровную площадку. Сбегаю к самому берегу, чтобы швырнуть в полынью лом и лопату, и уже с радостью освобождения взбираюсь на кручу над рекой. Скорей домой - к теплу, к свету.

Чего я вправду хочу? Только ли тепла, света или же вдобавок чего-то иного, к чему дорога ведет через кровь? Я посмотрел на скальпель - в высохшей корке гнойной слизи он покоился на столе, на видном месте, единственный свидетель происшедшего.