То опускаемся, то поднимаемся. Горизонт бледнеет, вдруг насыщается смарагдовой волной - единственным напоминанием реальности о мире вокруг, и потому я с силой и ненавистью зажмуриваюсь, ибо только застивший очи мрак укажет верную дорогу, только мрак, призывно зовущий, неудержимо влекущий в спасительную бездань, где нет жизни, но есть будущее, где нет меня, но вечен мой угасающий отголосок.

Я пробудился, втянул ноздрями воздух, но не уловил запаха морфия. Какая-то склянка темнела на табурете. Я снял колпачок - фу! Меня аж передернуло - нашатырь! Затем я глянул на ладони - ничем не примечательные, в изломах и разводах трещин, могущие принадлежать другому человеку... Вот тому, к примеру, что сию минуту появится в дверях. Он впервые пришел днем, снял цилиндр, стянул с руки перчатку. Я глянул на него и сказал:

– Перед абсурдностью этого мира человек протягивает руку для единения и спасения другому человеку. Но человек ли вы, должно поначалу спросить?

Посланец в цилиндре выжидательно стоял в дверях. Из его оголенных пальцев сочилась кровь, пятная доски пола.

– Я жду вас, сударь, - размеренно и четко молвил он.

"Уж нет, я не пойду!" - решил я, но тотчас неведомая сила подняла меня с кровати, накинула на плечи полушубок. Я смиренно побрел уже знакомой дорогой.

– Расскажите о том мире, откуда вы вернулись... Или же вы только воображаете его?
– начал я неуверенно.

– В нем первична абсолютная свобода. Мир, где не существует добра и зла, одна безграничная творящая его свобода, - отозвался провожатый.

– Есть ли в нем дерево, облако, камень?
– вопросил с надеждой я.

– Тот, кто познал истинную свободу, не нуждается в материальном окружении, источнике рабства.

– Но зачем вы убиваете, притом с беспримерной жестокостью?

– Мы творим правосудие, всегда будучи выше Добра и Зла, верховенствуясь царствующим во Вселенной законом свободы, - твердил он.
– Мы караем тех, кто отвергает нашу любовь.

Я не сразу заметил, как мы свернули в проулок, застроенный доходными домами. Я уже не помнил этой дороги и решил, что меня ведут к дому на выселках, но проулок выводил к заснеженному пустырю, в северной оконечности которого были скотопритон и приземистый барак свинобойни.

Посланец неожиданно ступил в сторону, пропуская меня вперед. Я шагнул недоумевая, хотел было обернуться, чтобы спросить, и тут охнул, присел, схватившись за голову. Меня спасла меховая шапка. Господин в цилиндре что-то яростно, с досадой прокричал, взмахнул тростью с тяжеленным набалдашником, намереваясь повторить удар, но я уже выпрямился, отскочил и поднял руку для защиты. Тогда он злорадно ухмыльнулся, замедленно вынул упрятанный в трость стилет. Этот мерзавец, вероятно, хотел что-то сказать мне, некую прощальную фразу, но, как видно, передумал, исказил лицо и нетерпеливо - нет, не шагнул, а прыгнул ко мне, потрясая стилетом. И вот, в верхней точке его прыжка, я замечаю, как из неутоленно-плотоядной его физиономия вдруг становится удивленной и по-детски обиженной. Мгновеньем позже мой слух улавливает хлопок выстрела, но я, не поворачивая головы, зачарованно, с необъяснимым интересом, без малейшего страха и ликования наблюдаю, как злодей взмахивает руками, роняя стилет, и падает, на лету изогнувшись в корче. Цилиндр катится по снегу...

Зрение у меня слабое, я с трудом примечаю на другом конце поля человеческую фигуру. Путаясь в полах своей одежды, она торопливо забежала за ограду свинобойни.

...Сборы были недолги. Лихорадочно перевязываю куль с вещами, защелкиваю саквояж, пересчитываю деньги в бумажнике. Усилием воли напоследок усаживаю себя за стол и затем, малость поуспокоившись, обнаруживаю придавленную пепельницей записку: "Ты отвергаешь нашу любовь и потому обрекаешь себя на нежить".

Я выбираюсь на улицу, согнувшись под тяжестью куля с вещами. В какую сторону податься?

...Исидор Вержбицкий встретил меня без малейшего удивления, будто ждал. Я что-то пролепетал о том, что в доме у трактира меня одолели кошмары, не от кого услышать слово после отъезда жильцов и вообще стихия жути будоражит мое сердце.

Исидор усадил меня на диван и попросил коротко:

– Расскажи все.

– Где же твой блокнот?
– попытался сыронизировать я.

– Вот он, - Исидор поднялся, вынул из шкапа и положил на столик подле меня револьвер.

– Так вот кому, оказывается, обязан я своим спасением...

– В благодарность поведай о той прекрасноликой девушке, что приходит к тебе, - попросил Исидор.

– Погоди, - я встал.
– Дай собраться с мыслями.

Я покосился настороженно в сторону газетчика - тот выжидательно вращал пальцем револьверный барабан.

– Она присылала мне письма, молила о помощи. Но, мне представляется, если ей и необходима помощь, то вовсе не... Вернее сказать, это вовсе не помощь, а жажда некоего духовного единения, обретения не описываемой словами близости с другим человеком, гармонии... Той, что ведет к истинной свободе.

– О которой ты, во всяком случае, имеешь весьма смутное представление, - сумрачно обронил Исидор.

Эта его фраза была последней из отчетливо услышанных мною в ту минуту. Взор уже едва различал предметы, и вдруг предо мною предстала бескрайняя белоснежная пустыня и Юлия, парящая над замедленным кружением снега, над неровным горизонтом ледяных глыб, выше птиц, что разлетались стаями согласно азимутам, указующим стороны света. Ее голос звучал во мне: она рассказывала о своих несчастьях, коих во множестве выпадает на пути каждого; рассказывала с некоей теплотой, даже радостным удивлением, ибо те невзгоды подтолкнули ее к поиску счастья, сотворили из нее избранницу - эта вековая мука, что застыла слепком на ее лице.