Во избежание недоразумений мне, вероятно, следует сказать, что речь идет о выставке мод для собак нью-йоркской знати. Магазины собачьего платья наряду с готовой одеждой демонстрировали также тапочки для собак стоимостью 20 долларов за две пары, ибо у псов пока еще по четыре лапы. Собачьи поводки и ошейники на этой выставке были отделаны позолотой и бриллиантами.

В США работают триста пищевых предприятий, производящих собачий корм, который продается в закупоренных банках. Однако такая стандартная пища не к лицу подлинной собачьей аристократии. Впрочем, и этот недостаток был устранен, когда некая авторитетная фирма объявила на выставке, что ею начато производство собачьего корма под названием «кадиллак» для тех собак, которые разъезжают на «кадиллаках». В рекламном плакате фабрики ставили в известность, что собачья еда изготовлена из лучшего филе, телячьей печенки и яиц и что в ней не употреблялись кости или мясные остатки.

Я нисколько не сомневаюсь, что фабрики не использовали какие-либо остатки или низкопробное сырье, ибо они необходимы для консервных заводов, производящих пищу для людей. Итак, цинизм одержал верх над человеколюбием. Поэтому нет более лестной клички человеку, чем — собака.

Тот, кто считает меня собаконенавистником, глубоко заблуждается. Я большой друг собак, но не собачий шут. Особенно я люблю бродячих собак, не имеющих одежды. Собаки потеют и без штанов и рубахи. Но как знать, быть может, мораль определенных людей настолько строга, что они натягивают штаны и на собак?

В сообщении из Нью-Йорка рассказывают, что преобладающая часть владельцев комнатных собак — обладательницы крупных состояний и крайне редких друзей. Так вот и моя соседка, барышня в чудесном среднем возрасте, Улпукка как-то в один прекрасный день стала присматривать себе верного друга — собаку. Выбор был большой.

У барышни Улпукки были свои определенные требования: друг жизни должен был быть кротким, чистоплотным, отпрыском порядочной семьи, умным, послушным и такого размера, чтобы, взяв его на руки, можно было помечтать. Такое существо нашлось. Звали его Бен фон Гравенштейн, и у него была аристократическая родословная, в которой заверяли, что в роду Бена никогда не было помеси и что даже блохи, обитающие в его шерсти, занесены в племенную книгу.

Барышня Улпукка любила своего Бена и понимала его слабости. Бен в первый же день проявил свои раздражительные замашки. Отпрыск знатного и несколько дегенерирующего рода, он измывался над любой формальностью, точь-в-точь как великий Гаргантюа, которого ограниченная схоластика средневековья наталкивала на небольшие безумства. Бен, подобно Гаргантюа, следовал заповеди циников: естественные вещи не постыдны! У Бена была особенно непреодолимая страсть поливать все вокруг себя. С очаровательным блеском в своих карих глазах он поливал ночные туфли, подушки, пуфы, ковры, боты, пороги, низ дивана и ветхую иллюстрированую библию, лежавшую на нижнем ряду книжной полки его деликатной подруги жизни.

С течением времени Бен фон Гравенштейн стал обладателем своего собственного фонарного столба, подле которого он задерживался раза два в день. Три года он пользовался этой привилегией налогоплательщика, а затем отцы города в сто первый раз изменили планировку Хельсинки: столб был убран, а на его месте поставили киоск, где продавались сосиски. Бен был подавлен. Задержанная условная реакция в такой мере сказалась на его благополучии, что барышня Улпукка встревожилась не на шутку: как бы дорогой друг жизни не впал в болезненную депрессию. Барышня Улпукка обратилась к муниципальному совету города Хельсинки с просьбой приобрести ненужный фонарный столб. Просьба ее была удовлетворена с условием, что она не водрузит его перед зданием парламента или возле памятника маршалу Маннергейму, а где-нибудь в парке и лучше всего — поближе к детским песочным ящикам, где и другие четвероногие города отдавали дань природе.

Вчера, когда я рассказывал барышне Улпукке о том, что в Нью-Йорке в марте состоялась гигантская выставка платья благородных комнатных собак, она крайне заинтересовалась:

— Такую выставку следовало бы устроить и нам в Хельсинки. Просто позор, что в Финляндии не следят за развитием моды большого света…

Около нас появилась маленькая девчурка, которая стала гладить взъерошенную голову Бена фон Гравенштей-на. Но барышня Улпукка отстранила ее, раздраженно воскликнув:

— Не тронь ее грязными руками! Тебя не воспитывали, что ли?

Затем барышня Улпукка снова повернулась ко мне и продолжила:

— Не находите ли вы, что родителям следует лучше воспитывать своих детей?

Туристы, а отнюдь не природа, создали климат Флориды. Когда в северных штатах наступали заморозки, под солнцем Флориды появлялись первые туристы. Были среди них и такие, кто-нахватал больше, чем был способен промотать, однако преобладающую часть составлял честный народ, оплачивавший свою поездку и двухмесячное пребывание в каком-нибудь туристическом отеле в кредит. Жизнь без-забот требует, чтобы у-человека было долгов больше, чем денег… Сладкая иллюзия всегда больше по душе, чем горькая действительность.

Профессор Сэм Харрисон прибыл во Флориду не спасаться от зимы, а руководить кафедрой. Будучи естествоведом, он крайне редко пуделял внимание переменам погоды и людям. Следовательно, туристы не нарушали его душевного покоя, хотя и вызывали некоторые нарушения в гармонии самой природы: вспугивали птиц и бабочек — обитателей чащ и зарослей, превращали заповедники в закусочные под открытым небом. Скамейки в парках становились кафедрами любви, а песчаные отмели — шумными базарами.

Сэм Харрисон был плутишкой среднего возраста, который, верил в человечность, но, однако, больше доверял животным; Редкая шевелюра обрамляла его лысый череп, подобно венку, сплетенному из конского волоса; глаза его были маленькими и живыми, рот широким и скептическим, в верхней челюсти торчали вставные зубы. Современная типология, несомненно, отнесла бы его к лептосомам или астеникам. Все в нем чудилось вытянутым, туловище и ноги были тощими, плечи покатыми, руки тонкими и костлявыми, грудная клетка продолговатой и плоской. Он был несколько робким, временами нервозно-взвинченным, большим любителем природы и книг.