Два мальчика-подростка, разбрасывавших опилки по полу, завидев рыцарей, подхватили корзины, и юркнули в боковую дверь, а он – он стоял за стойкой, и, то насвистывая, то напевая странную свою песню, протирал оловянные кружки. На вошедших едва взглянул.

Белый знал его по прежним временам, и Золотому доводилось с ним встречаться, Алый же видел его впервые.

Он был похож на скалу, о которую бессильно разбиваются морские волны, время и смерть, но больше, чем могучая стать, поражало несокрушимое спокойствие, которым дышал весь его облик. Короткий кожаный жилет, какие носят на востоке, не скрывал ни шрамов, ни татуировок. В лице угадывалось что-то звериное – широкий прямой нос, лоб тяжелый, словно утес, миндалевидные глаза, большие, черные, с золотистым проблеском – при этом оно отличалось поразительной гармонией черт. Чуждой, непривычной, но абсолютной.

Теперь Алый легко мог поверить тому, что слышал о воинской доблести его, бесстрашии и силе духа. Такого человека он охотно принял бы как товарища. Беда в том, что человеком-то он и не был.

Непростительно и дальше медлить, вот так разглядывая его, смутившись, подумал Алый, и, следуя протоколу, спросил:

– Ты – Астерий? Тот, кого называют Рожденным от гнева богов в лабиринтах ужаса?

– Те, кто так меня называют, долго не живут, – ответил тауран. Голос его звучал мягко и насмешливо, будто слова эти были всего лишь шуткой. Но Алый, хоть и понаслышке, хорошо знал цену его словам. Он шагнул вперед, обнажив меч на четыре пальца.

– Бог, которого ты покинул, призывает тебя, Астерий. Если не пойдешь добром, нам придется…

Астерий хмыкнул, поставил кружку, взял следующую, и, перегнувшись через стойку, с нескрываемым удовольствием окинул взглядом меч.

– О, ульфберт? Хорош! Только вот беда, теленок – чтобы вынуть его из ножен, тебе придется лечь на пол, – и, усмехнувшись, указал вверх большим пальцем. Алый не посмотрел, но от досады его бросило в краску. Какое, право, ребячество хвататься за меч, хоть зал и был просторным, но с полуторным боевым мечом здесь, и впрямь, не развернуться.

– И мух не разогнать, – словно услышав его мысли, кивнул Астерий, – Берись за лабрис, мой тебе совет, а не желаешь по-глупому его бесчестить – так за дубинку.

Хороший совет отчего бы и не принять? Заалевшийся Алый выхватил из-за пояса короткую турецкую дубинку, сделал обманное движение вниз и вбок, и ринулся на Астерия.

Предугадав его маневр, тауран швырнул кружку, и угодил Алому точнехонько в лоб. Рыцарь рухнул навзничь с таким грохотом, будто об пол разбили окованный сундук. Взметнулись опилки, затанцевала в солнечных лучах золотая пыль.

Тотчас же, с удивительной для такого массивного существа легкостью, Астерий перемахнул через стойку, Белого ушиб кулаком по темени, а Золотому вывернул руку, и врезал его же дубинкой по уху.

Оглядел поверженных рыцарей. Покачал головой. Сдернул с плеча тряпицу, вытер руки. Зычно выкрикнул:

– Эдмон! Фернан! Выползайте, крысята! Говорил вам повременить с уборкой, так нет! Теперь, уж будьте любезны, начинайте заново.

– Быстро вы в этот раз, метр Стильер, – нагловато заявил один из подростков, высовываясь из-за двери, – в цирке за такое представление и гроша бы не заплатили, а то и закидали бы еще каким гнильем.

– Поговори, паршивец, так я тебе устрою представление, – проворчал тауран, но мальчишка, ничуть не испугавшись, лишь захихикал в ответ.

*****

Колеса тележки грохотали по булыжникам мостовой, и он подумал, что на левом надо бы сменить обод. От запаха цветов и рыбы, пропитавшего каждый камень этого города, воздух больше походил на знаменитый здешний суп, горячее густое душистое месиво из всего, что можно поймать в море и вырастить на земле, и при каждом вдохе обжигал гортань.

– Вы забыли лопату, дорогой метр Стильер! – весело окликнул его Барнаба, булочник, стоявший на другой стороне улицы, – Негоже бросать падаль просто так, пусть и за воротами.

Тауран остановился. Тряпицей, которую по глупой привычке вечно забрасывал на плечо, вытер лоб и бритый затылок, обмахнул мух с трех тел, вповалку лежавших на тележке. Укоризненно сказал:

– Вы удивляете меня, метр Барнаба. Эти господа живы, хоть и… не вполне здоровы.

– Падаль. Как есть падаль, и без разницы, живы они или нет, – с той же веселостью отозвался Барнаба, – Не стоило бы вам проявлять доброту к подобным отбросам. В другой раз непременно захватите лопату!

– А вам бы стоило почитать что-нибудь душеспасительное, или хоть к шлюхам заглянуть, дабы умягчиться сердцем. Ваша воинственность, знаете ли, наводит страх.

Булочник, толстощекий, начинающий лысеть коротышка средних лет, польщенно улыбнулся. Поклонившись ему со всей учтивостью, тауран подхватил тележку, и, то насвистывая, то напевая, продолжил свой путь к городским воротам.

Невольно вспомнил он слова той, о которой никогда не забывал.

– …я видела волны далеких морей и пески пустыни. Дворцы из яшмы и порфира, и хижины – ты не поверишь! – из навоза. Я видела людей с кожей черной, как ночь, и бледной, как лунный свет. Обычаи их разнятся, как и облик, и, кажется, не найти двух похожих, ведь даже рожденные близнецами отличаются и привычками, и нравом. Есть лишь одно, что является общим для всех.