Из корзины свешивались перья зеленого лука, а внутри, если судить по запаху, были свежие булки и колбаса. Без гнусного местного сыра тоже не обошлось.

Тауран расхохотался, закинув голову. Рыцарей Быка и Чаши едва ли можно было назвать аскетами, но и привычки к обжорству, как какие-нибудь храмовники, они не имели. Той снеди, что Алый умял за ужином в ином случае хватило бы ему дня на три.

– Скоро рассвет, – сказал тауран, отсмеявшись, – Позавтракаем у моря. Нет печальнее места, чем пустой заблеванный трактир поутру. Даже отчаянные пьяницы норовят уползти отсюда.

Алый пожал плечами. Ему было все равно.

*****

Они спустились к одной из узких, скалистых бухт, которыми было изрезано побережье. Устроились на камне, опасно нависавшим над морем. Астерий запустил ручищу в бездонную свою корзину, Алый же с трудом удерживался от того, чтобы раздеться донага и броситься в волны. То же чувство, что позволило ему безрассудно уснуть в трактире, вновь овладело им: будто он призрак, или все, что происходит с ним – сон. Будто он растворяется в несмелых еще солнечных лучах и прохладном ветре. Будто исчезает, как морская пена, без следа.

Астерий протянул ему два куска булки, между которыми были зажаты сыр, зелень и колбаса. Какое-то время они молча жевали. Алый, все еще пребывая в состоянии исчезающей морской пены, почти забыл, зачем вернулся в город.

– А ты похож на него, – проглотив последний кусок и облизав пальцы, сказал Астерий.

Рыцарь кивнул.

– Болтают, что я его ублюдок. Но точно никто не знает.

– Отваги и ума ему было не занимать. Но и скотиной он был первостатейной.

– Хочешь разозлить меня – старайся лучше.

– О, хладнокровие! – Астерий искоса взглянул на рыцаря, и черные глаза его насмешливо блеснули, – Говорили, что и он – не вполне человек. Говорили, его предки – полузмеи-полулюди, которые изобрели квадригу. Потому, что у них не было ног.

– Не знаю, что там насчет ног, но, если судить по Гроссмейстеру, страха и совести у них, определенно, не было.

– Может, и так. Но рассудительности и дальновидности тебе бы стоило у него поучиться.

Эти слова задели Алого. Втайне он считал себя пусть и не таким коварным, каким был сомнительный его родитель, но достаточно умным, и умеющим рассчитать любую игру на несколько шагов вперед.

– Он был единственным, кто уцелел в поединке со мной, – продолжил Астерий, – А знаешь, почему?

– Расскажи мне, – с деланным равнодушием произнес рыцарь. Что-то такое он слышал. Неужели правда? О подвигах Гроссмейстера ходило столько баек, но неужели он мог справиться с таким чудищем в одиночку?

– Перед тем, как спуститься за мной во тьму, он два года провел в Астурии и здесь, на юге, наблюдая за иберийскими играми с быком, используя каждый случай, чтобы принять в них участие. Он научился обманным движениям. Приемам, с помощью которых можно измотать быка, и сбить с толку. Потому-то я и не смог убить его сразу.

– Но и он не смог убить тебя, – презрительно обронил Алый.

– Он и не собирался, – удивился тауран, – Он вывел меня из тьмы, и защищал, пока глаза мои не привыкли к свету. Он обучил меня всему, от грамоты до воинского искусства, и я ему благодарен, хоть он сделал это из корысти. В то время Гроссмейстер был молод, и, полагаю, желал любой ценой укрепить свою власть в Ордене.

– Раз уж ты так ему благодарен, – окрысился Алый, – то почему сбежал, поджав хвост? Почему оставил его, Бога и Орден?

Астерий покатился со смеху.

– Поджав… хвост? Хвост?! А в которой же из ваших книг сказано, что всю грязную работу должен делать за вас кто-то, у кого от ярости вырастает хвост? А ваш Бог… Послушай, если ты и вправду сын Гроссмейстера, то матушка твоя, надо думать, была на диво простодушной.

У Алого скулы окаменели, но тауран вдруг приложил руку груди, и поклонился:

– Прости. Я и не думал оскорблять ее. Я хотел задеть тебя. Почему ты так легковерен? Если бы Орден поклонялся коню – Гроссмейстер привел бы кентавра. Если бы волку – раздобыл ликантропа. А если бы соколу… ну, я не знаю…. Обольстил стаю безумных эриний? Я имею столько же отношения к вашему богу, сколько молодой месяц, который вы почитаете, как одно из его воплощений.

Алый молчал, нахмурившись. Слушал, как мерно, спокойно бьются о камень волны. Он и сам бы не смог сказать, отчего так взъярился. Он знать не знал своей матери. Даже представить не мог, какой она была. Никогда о ней не думал. Он считался сыном одного шотландского тана, хотя и было странно, что тан пообещал своего старшего Ордену. Но тан никогда не обижал его, и относился с той же заботой, что и к другим своим детям. А когда за ним явились из Ордена (Гроссмейстер приехал лично), тан сказал, что он может вернуться, если захочет. Его примут в этом доме когда угодно и каким угодно. И братьев заставил дать клятву. Да братьев ли?