И за что ей все это? А, главное, зачем? Эти несущие смерть зубы, способные одним ударом раскрошить череп лошади. Эти тонкие и одновременно мощные ноги, способные скакать без устали много миль. Эта полосатая шкура, растворяющаяся в мреянии полуденных кустов и трав — жертва нипочем не разглядит ее даже в опасной, слишком опасной, близости. Иные бы отдали за подобное тело многое, если не вообще все…

Иные, жаждущие могущества.

Пепа же его никогда не хотела. Все, что она желала — помочь семье. Семью она хорошо помнила, даже в этом чужом, подбрасывающем в голову свои собственные хищные воспоминания теле — всегда! Мама, папа и выводок любимых сестер, таких разных и ярких, как полевые цветы. Сестра Джорджия писала картины, сестра Кэтти читала запоем и составляла каталоги книг, сестра Мур изобретала всякие удивительные штуки, сестра Амбри ваяла скульптуры из камня, а сестра Кирис изучала право…

Только сестра Пепа не могла найти себя и болталась, как неприкаянная…

Пепа толкнула носом незапертую дверцу денника, вышла в проход и прокралась тихо, насколько это могло получиться у столь огромного существа, на улицу. Сад благоухал, и все же это был весьма бедный сад. Простые белые гортензии, черемухи, яблони, сливы. Гривы зеленого очитка на камнях и пруд, затянутый кружевом ряски.

Кваканье лягушек.

Ее семья тоже жила бедно.

Пепа вспомнила, что у нее дома тоже был пруд. Когда еще был дом. Вернее, когда она еще была в доме. Хотелось бы, чтобы после того, как Пепа согласилась в эксперименте великого духа, у семьи все наладилось. Чтобы у сестры Кэтти появились деньги на книги, чтобы сестру Амбри и сестру Джорджию не выгнали из академии художеств, чтобы сестра Кирис смогла уехать на восток и учиться там, а сестра Мур открыла, наконец, лавочку чудесных товаров, о которой мечтала всегда…

Мама говорила — не стоит сжигать себя, чтобы нам стало теплее, но Пепа ее не слушала и гнобила себя за никчемность. Поэтому и пошла туда… В богатый и красивый дом великого духа, где ради семьи она продала свою жизнь…

Пепа склонилась над зеленым рясковым бархатом водоема, откинула носом зелень и вгляделась в отражение. Из глубины на нее смотрела жуткая звериная морда.

Чудовище.

«Деодон Смертельнозуб» — так было написано на саркофаге с окаменевшими мощами его. Они вдвоем — Пепа и монстр — лежали порознь, на белых сияющих столах, после чего их срастили в одно.

А потом объявили, что ничегошеньки из этого не вышло.

И Пепа сперва из человека, а после из обещанного «сверхчеловека», превратилась в «то, что не вышло». Бракованное и ненужное, подлежащее утилизации… Или в лучшем случае, перепродаже контрабандистами в цирк уродов или какому-нибудь богачу, которому опостылели караульные собаки, и хочет он теперь поразить своих избалованных гостей небывалым дрессированным чудищем. Пусть чудище и чудно, и уникально, и даже может развлечь гостей беседами, оно все равно остается «тем, что не вышло».

От болезненных воспоминаний разыгралась жажда, и Пепа припала к пахнущей тиной воде.

— Душевная ночь, — прозвучало с противоположной стороны прудика.

Там стояла старуха, седая и слепая, добротно одетая. Она улыбалась.

— Душевная, — эхом повторила за ней Пепа.

Капли воды прокатились по зубам, по жесткой шерсти нижней челюсти, упали обратно в пруд.

— Ты бы не пила оттуда воду, дорогая, — предупредила старуха.

— Она мне не навредит, — отозвалась Пепа, раздумывая, как бы вернуться обратно в конюшню. — Вкусная вода.

— Удивительное дело… Удивительное… — Старуха развернулась спиной и побрела от пруда прочь по едва заметной тропинке в сторону сиреневых зарослей. Почти скрывшись за ними, она остановилась, не разворачиваясь, позвала. — Ну, чего стоишь? Пойдем, покажу тебе кое-что интересное.

— Пойдемте, — вежливо приняла приглашение Пепа.

Идти пришлось осторожно, шагать в полшага и нога в ногу. Переднюю с задней ставить синхронно, чтобы рождалась иллюзия, будто, остро вминаясь в землю каблуками, идет по саду грузный человек.

— Да не тихушничай ты, знаю, что ты — другая. — Иллюзия мигом сошла на «нет». Пепа приостановилась, раздумывая, как поступить дальше во всей этой ситуации с загадочной старушкой. Самым верным казалось отступить. Неслышно, по возможности, и снова затаиться в деннике. — Не переживай, мне не так и важно, кто ты. Хотя, я почти уверена что ты… Иди-иди сюда! Ну? — Серые старческие пальцы настойчиво поманили в гущу растущих у забора сиреней. — Смотри-ка, что тут есть…

И Пепа решила не сбегать. Подошла, протянула голову через лиловую пену душистых цветов. За ними нашлось нечто невообразимое, как осколок ожившего сна. Статуя трирогой лани, которую — Пепа помнила четко и ясно! — ваяла когда-то давно сестра Амбри. Помнится, когда Пепа ушла, эта лань была еще не закончена, а теперь вот…

По телесного цвета мрамору разбегались, как вены, синеватые и розовые прожилки. Под изваянием был сооружен грубый постамент, который, надо сказать, слегка портил общую картину. В его глядящем на зрителя боку тускло блестел из-под зелени гербовый медный медальон с кабаньей головой.

— Это…

Пепа так и не договорила, старушка бодро перебила ее.

— Скажи, ты ведь такая?

— Какая такая? — Пепа заозиралась тревожно по сторонам.

В этом новом мире, таком сиротливом и непредсказуемом без покрывавшего его прежде гигантского Купола, она так и не научилась чувствовать себя уютно.