В печи потрескивали последние дрова, мы сели за стол, уставленный Бог ведает, откуда появившейся провизией.

– Ну, что, мил человек, Владимир, - сказал старик, - давай знакомиться.

Он не спеша отбросил капюшон. Я увидел его лицо и остолбенел. На меня смотрели совершенно белые зрачки, старик был слеп!!!

Глава 2.

Дедушку звали Арсений.

– Я, мил человек, родился слепым. Много бед перенес я из-за этого недостатка. И казалось мне, что жизнь моя в таком плачевном состоянии бессмысленна, лишь обуза для окружающих. Такое уныние порой наступало, что просто жить не хотелось, вот тако, - рассказывал старик и прихлебывал травяной чай.

В детстве мальчишки мне проходу не давали, дразнили и всячески издевались. Которые постарше, игры затевали такие: стеганут по лицу крапивой, зная, что я не могу увидеть, кто это сделал, и пожаловаться взрослым, и спрашивают: "А, ну-ка, узнай, кто это сделал?" А иногда в яму глубокую столкнут, и слышу, как наверху с любопытством наблюдают, как я на ощупь выбираюсь оттуда. Обузой был я для ближних своих, лишним ртом, они еле-еле сводили концы с концами. Взрослые вздыхали по поводу моего недуга, говоря: "Несчастный юноша". Чувствовал я, что нет для меня места в этой жизни, пустой я, никчемный, только зря свет копчу и чужими трудами питаюсь.

Я смотрел на его движения, и по нему не было видно, что он слеп, ибо брал стакан, сухари, сахар, не промахиваясь, так, что можно было не заметить его немощь, если бы не зрачки, охваченные белой пеленой и смотрящие в никуда. Лицо его было чрезвычайно простым и светилось добротою. Изъеденная морщинами, темная, обветренная кожа, высокий, открытый лоб, седые волосы до плеч и борода прямоугольная до половины груди, прямой нос, губы скрыты пышными усами, переходящими в бороду. Между тем глаза его улыбались и светились теплом и детскою искоркою. Лучик хотел запрыгнуть ему на колени, но не рассчитал и чуть было не упал, но успел зацепиться когтями за плащ незнакомца. Старик подхватил котенка и посадил на колени. Потом в задумчивости погладил Лучика своею сухой, жилистой рукой.

– И задумал я однажды, Владимир, страшный грех... Смертоубийство, хотел себя жизни лишить, так немила стала жизнь, опостылела. Хотел повеситься. Пошел в сарай, запасся веревкой и, когда уже хотел голову в петлю засунуть, увидел вдруг, как из темноты, какая всегда окружала меня, пришел свет! Да такой нестерпимой силы, что ноги мои подкосились, и я на колени упал. А в свете том Сам Спаситель мира приблизился. Смотрел Он на меня с такой скорбью и состраданием, что я спросил: "Что с Тобою, Господи?" А Он смотрит на меня, и вижу, как по щекам Его слезы катятся. Он мне отвечает: "Из-за тебя плачу, Арсений. Что ты такое преступление задумал. Ведь Я тебя для счастья произвел на свет, чтобы ты не только себя спасал, но всех страждущих и плачущих укреплял, а ты вот решил уйти от Меня и отдаться в лапы дьяволу - врагу Моему", - Арсений сделал короткую паузу, вытер рукою усы и продолжил:

– Я ему и говорю: "Господи, да какое ж мне счастье во тьме жить? Слепых котят и тех топят, чтоб не мучались, а я ведь, как слепой котенок, не то, что людям, себе ничего сделать не могу. Лишь обуза для всех". А Христос мне отвечает: "Эх ты, Арсений, несмышленый, темно тебе не оттого, что глаза твои не видят, а оттого, что без Бога, без веры живешь - вот и темно тебе. Сердцем видеть надо, а не глазами, а коли сердце твое темно, то и мрак вокруг тебя. Я лишил тебя зрения не в наказание, а во славу Божию, чтобы ты научился душою мир воспринимать и другим пример подал. Ведь сколько вокруг тебя людей зрячих глазами, но слепых сердцем, сколько слышащих ушами, но глухих душою".

После этих слов, брат Владимир, видение исчезло, а я еще долго лежал на земляном полу в сарае в темноте и плакал навзрыд...

– Вам чайку еще налить?
– спросил я, чтобы как-то отвлечь старика от грустных воспоминаний, а он продолжал, будто не услышал меня.

– С тех пор жизнь моя переменилась, мил человек. Будто я жил действительно во мраке и начал из него потихоньку выбираться. Старался по-Божьи жить и дела Божии творить, так постепенно и приходило ко мне то сердечное зрение, о котором говорил мне Господь в тот страшный день юности моей.

– Сколько ж вам лет, дедушка?

– Не помню, мил человек, со счета сбился. Да и зачем мне знать, ибо когда человек по-Божьи живет у него и возраст по-другому меряется, не по годам, а по делам добрым. А вообще-то стар я, Владимир, совсем тело мое износилось и на покой просится.

– Вы, наверное, многое повидали в своей жизни?

– Да уж довелось, довелось... И по России - матушке походил, и на Афоне побывал, и даже в Иерусалиме у Гроба Господня молился. Вот тако! Мил человек, жизнь посмотрел, людей, все, что можно. Устал я, - старик тяжело вздохнул и впервые за все время беседы на его лицо и фигуру легла печать вековой усталости. И в этот миг я понял, что предо мною сидит человек, который действительно уже прожил не менее века.

– Давайте ложиться спать, - сказал я. Уже поздно. Я постелю вам вот на этой кровати, она стоит у печной стены, и вам будет ночью тепло.

– Спасибо, мил человек, за то, что принял меня. Если разрешишь, я некоторое время поживу у тебя... если не возражаешь.

– Конечно, дедушка, живите, сколько хотите, только вот с продуктами у меня не ахти как.

– Ничего, ничего, мне много не нужно, мне все Бог дает.

– Кстати, а кто принес эту еду?
– спросил я, наконец вспомнив, что до сих пор не выяснил, кто же приходил к нам, когда я спал.