– Если у вас нет машины… – меланхолично пробормотал Павел, – м-да уж. Мелочь, как говорится, а приятно.

Пока автоматчики ставили запаску, Гурвич не спускался на землю и не оборачивался. Девушку пронзил приступ столбовой болезни. Она прижимала к груди свои постирушки, безотрывно смотрела на людей в черном. Запаску поставили быстро. Бесполезное колесо покатилось в бурьян, откуда с воплем выпрыгнула кошка и вприпрыжку помчалась в соседние заросли. Джип завелся. Гурвич обернулся, приветливо помахал девчушке. Она тоже улыбнулась, пошевелила скрюченными пальчиками.

Так и стояла, не шевелясь, пока машина не укатила за гряду. Постепенно ее лицо каменело, оно уже не казалось таким покорным и забитым. В глазах обосновался холод. Она исподлобья смотрела вслед своим мучителям…

– Ну что ж, – резюмировал наблюдательный Фельдман, – не такая уж дурочка из переулочка. Не думаю, что ей по душе такая короткая жизнь. Интересно, нам это в будущем пригодится?

– Не думаю, – ворчливо отозвался Артем, – не будем мы задерживаться в этой убогой деревеньке…

Они подождали, пока девушка развесит белье и удалится в дом. Не осталось никого, за исключением счастливого в неведении пьяницы. Даже собака, поджав хвост, убежала под сарай.

– Мы могли бы к ней зайти, – размышлял вслух Фельдман, – но больно уж не по душе мне та особа с ведром… кто она ей – мать, тетка, кормилица?

– Но добыть еду в этой деревне было бы неплохо, – заметил Артем.

Фельдман вздохнул.

– А кто говорит, что это плохо?

Деревня казалась вымершей. Они крались по разливам непересыхающей грязи мимо заброшенных подворий, зарослей крапивы. Где-то в курятнике вопил петух, топча поднадзорных несушек. Окна просевших в землю хат плотно задернуты, во дворах – пусто. Глиняные горшки на остриях штакетин, рваные сети. На одном из подворий ограду венчали скалящиеся отполированные черепа домашних животных.

Здесь, видимо, был представлен весь спектр домашней фауны – от кошачьих до огромной буйволиной головы.

– Ну и нравы, – посетовал Фельдман, – к этому коллекционеру мы, конечно, не пойдем.

– У каждого свои преференции, – пожал плечами Артем, – Петр Первый, например, коллекционировал человеческие зубы. Удалял их собственными руками у своих подчиненных, чтобы избавить от мучительной боли. Сия достойная коллекция до сих пор хранится в Петербургской Кунсткамере.

– Я слышал про эту фишку, – кивнул Фельдман, – на поверку многие зубы оказались почему-то здоровыми. Но это, видимо, издержки производства доброго дела. Интересно, был ли на Руси другой такой правитель с ярко выраженными садистскими наклонностями?

– А как же. Ванька Грозный на своем веку тоже неслабо покуражился. Городами сжигал народ – и даже не всегда успевал придумывать причину, зачем он это делает. А как он каялся после каждого такого побоища…

– Слабак, – фыркнул Фельдман, – куда уж ему до Петруши. Слушай, в этой деревне, я чувствую, должен быть кто-то живой, но почему-то ни одной сволочи не видно.

Павел замолчал, заприметив у ограды под слоем сохлых испражнений нечто любопытное. Нагнулся, брезгливо поковырялся в грязи огрызком доски и выкопал увесистый ржавый топор.

– Эстетично, – оценил Артем, – кстати, ты помнишь, что у тебя в штанах пистолет?

– Помню, – кивнул Павел и великодушно протянул топор, – держи, художник. Надеюсь, ты представляешь, как им пользоваться?

– Человека ищу… – зловеще протянул Артем, сжимая шершавую рукоятку. Грозное оружие придало уверенности, он уже не чувствовал себя таким бесполезным, как минуту назад.

– А это откуда цитата? – подозрительно посмотрел на него Павел.

– Диогена Синопского не к месту вспомнил. Был такой великий мыслитель древности. По преданию, жил в бочке, а днями шлялся в обносках с фонарем по базару, выкрикивая «Человека ищу!» – то есть, искал человека, достойного так называться.

– Не к месту, точно, – согласился Павел. – Между прочим, деревня кончается. Будем заходить в последний двор? По-моему, у этих добрых людей неплохой курятник.

Из курятника доносился хоровой галдеж. Павел извлек пистолет из-под складок балахона, задумался, сунул обратно. Критично посмотрел на Артема. Смотрелись они, конечно, возмутительно. Длиннополые трофейные балахоны, ставшие от грязи камуфляжем, остроконечные капюшоны куклукс-клана, небритые физиономии, безумный блеск в глазах.

– Можно зайти, – пожал плечами Артем, – чужих в деревне нет. Мы – работники глубокоуважаемого господина Ватяну. Изъясняемся исключительно на латыни. Хотим есть. Какая нам разница, что о нас подумают?

– Входи первым, – как-то оробел Павел, – у тебя лицо интеллигентное. И помни, что вести себя с незнакомыми людьми следует так, будто ты культурный человек. Топор за спину спрячь. Не улыбайся. Не забывай, что мы хозяева, а они презренные вассалы…

Они отбросили крючок с калитки, вошли на заваленное мусором подворье. В облезлом домике с обвалившейся крышей кто-то проживал. Из трубы тянулся сизый дымок. На зашарканном половике под крыльцом красовались обрезанные до размера калош кирзовые сапоги, деревянные сандалии. На перилах сохли какие-то древние поголенки (можно представить, сколько поколений в них умерло) – плотное трико, подшитое на ступнях бараньей кожей – сразу и штаны, и башмаки. У курятника стояла сирая понурая лошадь, запряженная в бричку, набитую свежим сеном, и внимательно наблюдала за пришельцами воспаленным больным глазом.