– Что же ты делаешь, отморозок?… – прохрипел оппонент.

Кто тут отморозок? Он отвесил вторую оплеуху, с удовольствием представив звон у неприятеля в голове. Поднялся на колени, а когда тот, кряхтя, начал вставать, собрал всю силу в кулак, хлестнул звонко по виску. Того отбросило, как лист фанеры.

– Ни с места, – сказал третий, выходя из машины. Он держал у пояса пистолет, смотрел настороженно, сдерживая досаду и злость.

– Стрелять собрался? – изумился Артем. – И думаешь, после этого тебя погладят по головке?

– Не твое дело. Ни с места, – повторил человек, быстро глянув на портфель, который валялся в трех шагах от Артема. Потом – на того, который пытался привстать, но не мог – руки расползались. Третий бился припадочно в кустах, страдая от невысказанной боли.

– А что для тебя важнее – портфель или я? – спросил Артем.

Человек не ответил.

– А знаешь ли ты, что в портфеле? – вкрадчиво осведомился Артем, делая шажок к картине.

– Стоять, – неуверенно сказал оппонент.

– В портфеле картина выдающегося мастера эпохи Возрождения, – важно сказал Артем, – стоящая таких денег, каких ты и представить не можешь, – сделал еще два шага, нагнулся, – и если с ней или со мной что-то случится…

– Ни с места! – рявкнул человек, наливаясь краской. – Отойди от портфеля! К машине! Руки на капот!

– Знаешь, приятель, мне это уже откровенно начинает надоедать, – чистосердечно признался Артем. Злость взыграла нешуточная. Он поднялся, прижал портфель к груди, неторопливо направился к машине. Но вовсе не за тем, чтобы вручить портфель противнику, а руки положить на капот. В глазах человека, сжимающего пистолет, мелькнул испуг. Стрелять в Белинского ему было запрещено – какое бы свинство тот ни учинил. Он произвел неверное движение: подался назад. Но Артем уже был рядом. Тогда он махнул пистолетом, норовя попасть рукояткой по скуле. Подобное движение хорошо прогнозируется. Артем небрежно отклонился, роняя портфель, перехватил руку, вывернул. Прыгнул вперед и в сторону, еще сильнее завел руку за спину – до хруста и истошного вопля. Сунул прилично одетого упыря в салон и, пользуясь его шоком, треснул мордой о рычаг автоматической коробки. От хруста чуть не стошнило. Тело обмякло. Он бросил экзекуцию, отпустил пострадавшего, пнул пистолет под машину.

Он поднял портфель, отряхнул колени, посмотрел по сторонам – с кем тут еще разделить горечь утраты? В принципе, полиция или служба безопасности банка могли подсуетиться – все-таки напали на приличного человека хулиганствующие элементы. Хоть бы одна скотина шевельнулась. Спокойное утро. За кустами ничего. Переулок пуст. В стороне неторопливо проехала машина. Стенания из кустов, из машины. Человек с острой болью в челюстной кости, задыхаясь, пытался приподняться. Утвердился на одном колене, запустил руку за пазуху. Артем критически наблюдал за его потугами. Поздно опомнился. Раньше надо было. Ох, как он сегодня зол! Выбросил ногу, впечатав негодяю точно в челюсть. Не одному же Пашке изводить с белого света эту нечисть!

Он пришел в себя на узкой извилистой улочке. Умытая дождем брусчатка, опрятные трехэтажные домики с красивыми наличниками, пилястрами и прочими кариатидами. Машины ползут в одну сторону, что строго предписано знаками (не Россия, где трудно перейти в том месте, где проезд запрещен). Он брел, спотыкаясь, сжимая ручку портфеля. На лице, как видно, была написана такая муть, что прохожие опасливо сторонились, провожали его недоуменными взорами. Пришлось приходить в себя. Он одернул пиджак, поправил шляпу. В чем причина подавленности? Он успешно выполняет свой безумный план, в котором нет никакого смысла. Спокойнее, Ипполит, спокойнее…

Обстановка способствовала безмятежности. Вокруг него было именно то, что называют обленившейся, зажравшейся Европой. Неторопливая публика, соблазнительные запахи из заведений, расположенных на первых этажах, столики открытых кафе, за которыми чинно сидят пенсионеры с газетками, молодежь, домохозяйки с детьми, не умеющие готовить и предпочитающие завтракать в кафе. Зрелая симпатичная дама поедала гигантский эклер и задумчиво смотрела на статного прохожего в песочном костюме.

Он обосновался в заведении напротив протестантской церкви, пересчитал оставшуюся наличность, заказал гляссе, жареный сыр с булочкой. Полчаса воевал с тягучей, не желающей рваться массой, обладающей горьким вкусом. С ненавистью смотрел на портфель. Подозвал официанта, попросил повторить.

– О, мы так рады, что вам понравилось наше блюдо, – обрадовался халдей, – а то мы уж начали расстраиваться – вы так долго его ели.

– Безумно вкусно, – улыбнулся Артем, – а главное, способствует мозговой деятельности.

Настроение после трапезы поднялось. Он заказал маленькую рюмочку французского коньяка, чем привел официанта в полное умиление (притворялся, наверное, сволочь), стал приводить в порядок разбежавшиеся мысли. То, что у него в наличии картина, оказавшаяся неподделкой, безусловно, козырь, вот только на хрена ему этот козырь? Обратиться в Интерпол? В местный аналог ФСБ? А как он, кстати, называется, этот аналог? Ну что ж, в таком случае в список его врагов плавно перекочует не только контора господина Ватяну, но и контора господина Ангерлинка, Гергерта и иже с ними. А это автоматически означает, что жить Артему остается с гулькин нос. Никто не поверит. Но картину, ясное дело, изымут. Еще бы не изъять…

Городок маленький, его наверняка ищут и вскоре с радостью найдут. Он сам к ним придет. Вот только не сразу… Он подозвал официанта, представился приезжим и поинтересовался, какие удовольствия предусмотрены в этом заманчивом уголке старушки Европы для гостей города. Вопрос поставил официанта в тупик. Он задумчиво почесал вихрастый затылок. Оказалось, что в городке нет ни казино, ни прочих игорных заведений, ни пляжей, ни концертных залов, ни приличного кинотеатра, ни стрип-бара.

«Господи, – подумал Артем, – как же они тут живут?»