Спенглер отпил опять, оставив ровно половину напитка в бокале, и встал. Он был немного раздражен тем, что вообще пришел сюда, но по крайней мере он был удовлетворен, зная, что этот путь тоже был исследован и ни к чему не привел, что величина X сведена к нулю.

— Спасибо, мистер Пембан, — сказал он у двери, — за выпивку и информацию. Доброго вам вечера.

— Вы также должны отслеживать случаи гипнотизма, — сказал Пембан напоследок.

Спенглер молча замер в дверях. Пембан смотрел на него с вежливо-вопросительным выражением на лице.

— Гипнотизм! — повторил Спенглер и вернулся в комнату. — Так что насчет гипнотизма?

— О Господи! — вскричал Пембан, — разве вы не знаете об этом?!

Они лежали рядом в приветливой тишине темной комнаты лицом к огромному окну — не окну-экрану, а окну в его архаическом виде, представляющему собой, по сути, просто дыру в стене. Через это окно беспрепятственно проходило легкое, как перышко, дуновение холодного, соленого воздуха. С обеих сторон, там, где берег вдавался в воду мысом, Спенглер видел скопления многоцветных огней — Анжелес, как положено, справа, Санта-Моника слева. Впереди не было ничего, кроме серебристого моря и легких серых облаков над ним, похожих на привидения. Иногда маленькая искорка воздушного корабля беззвучно пересекала небо и исчезала. Ощущалось присутствие огромной Вселенной, которая вливалась через открытое окно, чтобы вместить их в себя, размышлял Спенглер, как будто они были двумя песчинками в океане, которые тянулись к бесконечности.

Каким-то образом это умиротворяло, но одновременно было в этом и что-то неприятное. Спенглер все время перемещал свое тело, чувствуя прикосновение бриза на обнаженной коже. Слишком большой контраст, подумал он. Возможно, он слишком привык к кроличьим норам Административного Холма, и теперь неспособен чувствовать себя легко вне его стен. Возможно, ему нужны перемены…

— Ветер становится несколько прохладным, — заметил он. — Давай закроем окно и зажжем свет.

— Мне казалось, что это так прекрасно, — ответила она. — Но можешь делать так, как тебе хочется.

Теперь я нанес оскорбление ее окну, подумал Спенглер. Однако он подошел к окну и нашел кнопку, которая приводила в действие механизм, опускающий стеклянный щит перед окном.

Окно было обломком ушедшей эпохи, XXI-го столетие. Даже античный сервомеханизм, который управлял им, принадлежал прошлому. Таким было и все остальное в башне Джоанны: нелепые стулья на четырех ножках, массивные столы, ковры, даже огромная пневматическая кушетка. Тут на полках стояли бумажные книги, и это был не обычный подбор декоратора, но книги, которые хорошо начитанные жители двадцать первого столетия действительно имели — Шекспир и Стерн, Джонс и Джойс, Гомер и Хемингуэй — все стояли вперемешку. Если бы мода позволила ей, подумал Спенглер, Джоанна бы носила платья.

По комнате разлилось сияние света с розоватым оттенком, и он повернулся, чтобы посмотреть на Джоанну. Одна ее тонкая рука обвивала колени, ее голова с серьезным выражением склонилась над зажженной сигаретой, которую она только что взяла из раздаточного устройства. Она вручила ему другую сигарету.

Спенглер разместился рядом с ней и откинулся на спинку кушетки. Дым от их сигарет расплывался, розовый в полусвете, и медленно превращался в плавающую дымку.

Изогнутые стены и потолок комнаты, ограждали их, создавая атмосферу уюта и защищенности.

XXI столетие, столетие мира и покоя, было колыбелью, подумал Спенглер. Это толкование принадлежало Джоанне, не ему; она вычитала его в какой-то из книг. «Колыбель с видом на окружающий мир». Именно так. По-детски фантастическое описание, как и следовало ожидать от той эпохи, но достаточно точное. К несчастью, самообман не входил в перечень пороков Джоанны. Чтобы завоевать ее окончательно и полностью, нужно было разбить ясное представление, которое она имела о себе, бросить ее плывущей в хаосе, сделать так, чтобы она повернулась слепо к нему, ища именно в нем свою утерянную безопасность. Это нелегко сделать.

Не двигаясь, Джоанна сказала:

— Торн, мне хотелось бы поговорить с тобой серьезно, всего несколько минут.

— Конечно.

— Возможно, ты знаешь, что я собираюсь сказать; но чтобы расставить все на свои места… Ты хочешь, чтобы мы были вместе?

Стараясь попасть ей в тон, Спенглер ответил:

— Да.

— Я тоже хочу этого. Ты знаешь, что я люблю тебя больше, чем любила когда-нибудь кого-то другого. Но я никогда не выйду за тебя замуж. Ты должен поверить в это и принять такое положение вещей, если же это тебе не подходит… Я стараюсь быть честной с тобой.

— Тебе это удается, — с легкостью произнес Спенглер. Он повернулся и положил руку на ее колено. — Чтобы быть таким же честным, хочу сказать, что я вел себя несносно по отношению к тебе. В последний уик-энд я вообще вел себя, как маньяк, я прошу прощения за это. Можем мы оба забыть об этом?

Она улыбнулась.

— Да. Конечно.

Ее губы двигались и менялись по мере того, как он все ниже наклонялся к ней: уголки опустились вниз, розовая влажная плоть набухала слепым желанием. Его свободная рука утонула в мягкости ее спины, внезапно отяжелевшей, когда ее тело напряглось. Глаза закрылись, он услышал шелест покрывал, когда ее ноги стали медленно выпрямляться на кровати.