— Успокоил, так успокоил, — хмыкнул я в ответ. — Будем.

— Будем, — поддержал заливание вискаря в организм Джо. — В Питере — пить! Правда, чтобы ты знал, изначально эта фраза была не о рюмочных, пивоваренках и прочих питейных.

Он многозначительно показал мне клыки.

Мы еще с полчаса посидели, поболтали ни о чем и слегка — вдаваться в подробности Женя не рвался — о вурдалаках. Приговорили оба графина. Перешли на смысл жизни и не-жизни. О значимости. О том, чтобы оставить след. Не обязательно в людской памяти, мир Ночи, как правило, памятливее к свершениям.

Я снова понял, что — дурак. Мне дали реальный шанс сделать нечто полезное для города, внести посильный вклад, а я стал ломаться. С виду — с запозданием глянул на себя со стороны — набивая себе цену. И это с учетом совета от темени и настойчивой рекомендации Кошара.

"Протрезвею — соглашусь", — решил я.

Все же к сущности такого масштаба, как Чеслав, обращаться с пьяных глаз неверно.

Затрезвонил Женин мобильный, как раз на моих соображениях о трезвости. С позвонившей (обращался он к ней — Галочка) по голосу он был елейно мил. Это дико смотрелось с бесчувственным взглядом.

— АБ, я за десертом, — завершив беседу, усмехнулся Джо. — До дома доберешься сам?

— Куда же я денусь? — это уже в спину вурдалаку. — Счастливого пути.

Не приятного же аппетита ему желать.

Кое в чем, разумеется, я снова ошибся.

Я вышел на улицу, чтобы в ожидании вызванного такси глотнуть свежего воздуха, а вместо этого глотнул сигаретного дыма. Под козырьком стоял и усиленно втягивал никотин благопристойного вида дядька. Такой, знаете: гладко зачесанные редкие волосы, гладко выбритое лицо, ладно сидящий костюмчик (в плюс тридцать, напомню), галстук, рубашечка — последней белее только кожа Лены-Хелен. Блестящая обувь, кожаный портфель. Может, банковский работник, может, какой-нибудь искусствовед.

К подъехавшему такси мы с ним шагнули одновременно.

— Позвольте, но это за мной, — попытался оттеснить меня "костюмчик".

И куда только окурок дел? Урны у выхода в наличии не имелось.

Марка автомобиля соответствовала той, что назвала официантка, сделавшая вызов. Обходить, чтобы сверить номера, как и спорить, было лень.

— Не стану преграждать вам путь, — в том же духе и тоне ответил я дядьке.

Пусть ему: прогуляюсь, спущусь в метро. Не люблю его, неуютно мне в подземке, зато сэкономлю.

— Куда вам ехать? — замер у приоткрытой двери авто банкир-искусствовед. — Вдруг в сходном направлении?

— На Замшина, — не стал скрывать.

— О, так мне до пересечения Кондратьевского и Металлистов, это чуть не доезжая, — обрадовался дядька. — Поедемте вместе? Оплата пополам.

Я согласился. Чего ломаться, когда уже ветер резчает, а безмятежную синь заволакивают облака?

Попутчиком курильщик оказался тем еще. Он то дымил в салоне, предварительно выспросив согласия у водителя, и забыв спросить того же у меня. Я не стал возмущаться: в казино и не так обкуривают. То он принимался рассказывать какие-то нелепые, несмешные анекдоты. Не пошлые, поэтому я изображал: "Хе", — в качестве реакции.

Вроде такого:

— Мой остров, моя вилла, мое золото, мой кофе.

— Сударь, прекратите бахвалиться!

— Что вы, мой только кофе, про остальное — это я вспоминал, как склонять по родам.

Я бы предпочел, чтоб попутчик молчал. Он был живой человек, а не радио, и кнопки отключения не имел. А я был поддат и добродушен. Мерный шаг, подкрепленный словом от Чеслава, наложился на принятый внутрь алкоголь. Или наоборот, алкоголь на шаг? Не суть. Я был умиротворен и созерцателен, меня из этого настроя не могли выбить такие пустяки, как говорливый куряка. Когда мы доехали до нужного попутчику перекрестка, "костюмчик" протянул водителю тысячную купюру.

— За все и сдачи не нужно, — в порыве щедрости сказал он.

А потом добавил что-то еще. Я не разобрал ни слова. Это даже не было похоже на человеческую речь. Змеиное шипение, треск ломающегося дерева, скрежет ножом по стеклу — таковы были звуки.

И перед глазами померкло.

В себя я пришел так же резко, как до того выключился. Кто-то щелкнул тумблером, чтобы я успел насладиться беспомощностью и перспективами.

О перспективах я мог судить по причине удачного ракурса. Тело, которого я не ощущал вовсе, как и не было его, одна чистая мысль, лежало на боку. В полутьме, разжижаемой дневным светом, что просачивался из-под складок местами вздыбленной крыши, я мог наблюдать за своим недавним попутчиком. Это была единственная доступная мне-мысли функция. Впрочем, вру. Еще я мог паниковать, но почему-то кроме осознания: "Вот это подходящий момент для паники, АБ, теперь можно", — ничего схожего с тем чувством не проскальзывало. Спишем на шок и нестандартность ситуации.

Еще я мог моргать. Что обнадеживало: раз к векам вернулась подвижность, раз что-то их подняло, глядишь, и до прочего организма дело дойдет.

Мой бывший попутчик, балагур и куряка не сидел без дела, дожидаясь моего пробуждения. Он что-то сосредоточенно вырисовывал (или вписывал, с моего угла зрения было не очень понятно) малярной кистью на темном полу. Кисть то и дело окуналась в литровую стеклянную банку, в таких ма раньше варенье на зиму закрывала. Пол в той части был вроде как заметен, кажется, от пепла. Или от дичайшего слоя пылищи. Опять же, ракурс и недостаток освещения не помогали детализировать.