— Павел Алексеевич, — в дверях маячат Марина и Радик, недавно взятый на работу, молодой парень-продавец. — Вот Родион… это он велик к вам в кабинет поставил.

— Павел Алексеевич, — у Радика алым заревом светятся большие оттопыренные уши и от страха передо мной, видимо, дергается веко на правом глазу. — Вы мне сказали, чтобы я всю отбраковку вам показывал. Вот я и…

— И ты поэтому решил, что все эти коробки нужно в моем кабинете сваливать? Ты хоть представляешь себе, сколько у нас этого неликвида? Да ты мне тут до конца недели до потолка завалишь все! Забирай сию секунду, и чтобы духу твоего здесь не было! Марина, покажи ему, куда ставить нужно!

Парень заметно выдыхает, расслабляя плечи, и уши мгновенно приобретают обычный оттенок — неужели думал, что из-за такой мелочи уволю? Хотя Маринка, видимо, расписала, как я тут на полу лежал по его вине…

— Павел Алексеевич, — кричит от кассы Вадим. — Тут к вам из фитнесс-центра приехали по поводу заказа на тренажеры!

— Вадим, две минуты попроси подождать, — понимая, что на Эмму у меня совершенно нет времени, я все-таки разворачиваюсь к ней и ловлю ее странный взгляд.

— Эмма, извини, мне очень некогда. Давай документы, я все подпишу, — в своем бардаке на столе все-таки отыскиваю ручку, подмахиваю, не читая, бумажки, и слышу ее смущенное:

— Прости меня, пожалуйста, за пощечину, мне очень стыдно. И за сегодняшнее падение тоже прости.

А за ужин с другим мужиком? За это простить? Или это — в порядке вещей, сегодня с одним целуешься, а завтра — флиртуешь с другим? Я мгновенно закипаю, выхожу из себя, и даже не замечаю, как трескается в моих пальцах обычная пластмассовая ручка. Смериваю ее изучающим взглядом — платье, чтоб его! Зачем она такое надела — грудь облегает, талию тонкую поясочком подчеркивает, а дальше… дальше струится до самых колен? В ее глазах — ужас. Естественно следит за тем, как я отбрасываю прочь остатки сломанной ручки. Но говорить я все-таки стараюсь ровно и спокойно:

— Мне не за что тебя прощать. Как говорится, насильно мил не будешь. А сегодня… я сам виноват. Все? Больше ничего не нужно?

Этим своим вопросом я ясно даю ей понять, что разговор наш окончен и мне пора, но она, сделав шаг к двери, почему-то медлит. И до последнего я не могу поверить в то, что неожиданно произносят ее губы…

33. Эмма

— А вот и неправда! — заявляю я, собираясь, кстати, сказать чистую правду, но так, чтобы выглядела она, как шутка, и понимая, что нельзя даже открывать рот, что нужно бежать отсюда пока не поздно — вон как легко ручку раскрошил, словно это… пластилин. — Ты мне мил, и даже очень мил…

Павел медленно поворачивает ко мне чисто выбритое чернобровое лицо, и я вдруг с удивлением замечаю седые волосы на его висках. И морщинки в уголках карих глаз, и взгляд усталый, расстроенный… И мне безумно хочется прижаться к его груди, оказаться в кольце его рук, где я неизменно чувствую себя защищенной, огражденной от всех бед и несчастий. Только глаза эти вдруг с подозрением, с недоверием даже, сощуриваются и он спрашивает:

— А чубатый хлыщ на красной "Тойоте" тоже мил тебе? Или с ним ты из спортивного интереса?

Словно рыба, выброшенная на берег, я открываю и закрываю рот, не в состоянии сообразить, о каком чубатом хлыще идет речь. Гордость шепчет: "Развернись и топай отсюда!" Здравый смысл подсказывает: "Этому человеку ты слишком многим обязана, чтобы хамить и брыкаться!" А сердце — глупое, неразумное — так и тянется успокоить его единственным известным мне способом — обнять, погладить по волосам, поцеловать… Нет-нет! Ни в коем случае!

— Павел Алексеевич, заказчик нервничает уже! — симпатичный молоденький паренек в такой же, как у моего Кирилла футболке с названием магазина на груди с улыбкой заглядывает в кабинет и шепотом добавляет. — Две чашки кофе вылакал…

— Вадим, веди его сюда!

Понимая, что аудиенция окончена, я разворачиваюсь и молча выхожу из кабинета, так и не объяснив, что Антон (другого хлыща рядом со мной и быть не могло!) — журналист, что он просто статью пишет о приемной семье. А за спиной, там где стоит Павел, царит леденящая душу тишина…

… — Эмма, привет! — голос Антона такой радостный, такой воодушевленный, что сразу же становится ясно, как он рад слышать меня. — Прости, немного подзадержался со статьей! Просто фотограф долго фотки обрабатывал! Как насчет, встретиться завтра? Часиков в семь вечера?

— Привет, Антон! Не знаю. Завтра мне детей не с кем оставить будет. Если только с ними пойти…

Антона явно не устраивает мое предложение, потому что он начинает выдумывать, куда бы пристроить моих ребят:

— Пусть старший сын посидит!

— Он подрабатывает. Приходит поздно и уставший.

— Бабушка?

— Бабушка сегодня уехала на дачу в деревню. Ты можешь к нам домой приехать…

И, судя по напряженной тишине на том конце трубки, я не ошиблась, когда решила, будто Антон не желает контактировать с детьми.