И я всегда знала, что она не устоит перед вызовом.

Лиетт взяла лист двумя руками, жадно уставилась. Затем ее пальцы дрогнули – а следом и все тело. Она вдохнула, опуская взгляд.

– Сэл…

Она произнесла мое имя. Не прошипела, не выкрикнула, просто… произнесла. И я с трудом услышала, что она проговорила дальше.

– Я… я не знаю.

Я могла бы спросить почему. Могла бы умолять, упрашивать или попытаться ее обмануть. Кое-что из перечисленного дается мне весьма неплохо.

– Мы оба знаем, как все это начинается, – прошептала Лиетт, не глядя на меня. – И я знаю, как заканчивается. Тут не бывает только дел скитальцев или еще каких, одолжений или нет. Я просто… – Она покачала головой. – Извини.

Но я не могла обмануть ее. Не могла умолять и упрашивать того, кто дал бы мне все, что мне было нужно. И не могла спросить почему. Потому что она могла ответить.

И я просто кивнула. Спрятала записку обратно в пояс, поправила вокруг шеи палантин. И, повернувшись к лестнице, подумала о том, сколько ступенек пройду, запрещая себе оглядываться, прежде чем сумею притвориться, что вовсе не собиралась уходить.

И тогда Лиетт схватила меня за запястье.

Я оглянулась, но она смотрела не на меня. Вернее, не в лицо. Ее глаза опустились мимо рубахи и жилета на мой живот – и широко распахнулись.

– Что стряслось?!

– С чем? – Я тоже глянула на свою обнаженную, исчерченную шрамами кожу. – С рубахой? Ну, наверное, немного вызывающая, но там же сраная жара.

– Не это, тупица.

Лиетт подняла длинный край палантина, открывая фиолетово-черный синяк, расцветший на моем боку, словно мертвый цветок, и указала на него пальцем.

– Это.

– А-а. Это.

Я собиралась сказать что-нибудь поумнее, но, по правде говоря, сама я его не заметила. Расписанный на удачу материал способен помешать болту – даже выпущенному из грозострела – прошить легкие, но при ударе все равно жесть как больно. Я далеко не в первый раз отделывалась кровоподтеком там, где при ином раскладе померла бы. Да и у меня почти каждый день что похуже приключается, в самом-то деле.

Мне казалось странным, что Лиетт уставилась на меня в абсолютной ярости.

– Попади выстрел в тебя, ты умерла бы, – прорычала она голосом, совершенно не привыкшим к таким звукам.

– Как и большинство выстрелов, ага. Но это был всего лишь болт. Магия палантина выдержала и…

– Я дала тебе блядский палантин не для того, чтобы ты его гребаным доспехом считала, срань ты эдакая! – Лиетт выставила руку. – Дай сюда.

Я вскинула брови. У меня есть только два способа заставить Лиетт ругаться, и один – скверно обращаться с ее трудами. Как бы то ни было, я стянула палантин и отдала ей.

Лиетт расправила его, окинула взглядом не просто придирчивым, а одержимым. Затем перевернула, проверяя каждую ниточку.

– Идеален, – пробормотала она. – Все на своих местах, нет дыр, нет разрывов. Такой отметины не должно быть.

– Ну, он спас меня от смерти. Уже кое-что.

– Он должен спасать тебя от вреда, тупица. – Сердитое выражение лица Лиетт превратилось в гримасу боли, как только перед ней предстал мой кровоподтек во всей красе. – Твою ж мать, выглядит плохо.

– Нормально.

– Кто здесь гребаный доктор?

Я моргнула.

– Никто?

– Ну, будь я малость тупее, считалась бы им, так что стой, мать твою, и не двигайся.

Я действительно иногда забывала, что она леди. Правда, справедливости ради, она редко об этом напоминала. Однако она – Вольнотворец, а значит, любой обнаруженный изъян в ее творении – оскорбление куда страшнее, чем можно выразить человеческим языком. Как я забыла это, ума не приложу. Но Лиетт быстро напомнила, опустившись на колени и дотронувшись до моей кожи руками.

Я чуть не содрогнулась. Меня дырявили пулями, резали, душили, однажды даже избили рыбиной. Я ни за что не дам повод трепаться, что Сэл Какофония задрожала, когда ее коснулась девушка.

– Только посмотри на эту жесть, – пробормотала Лиетт, осторожно пробегая ладонями по синяку. Через мгновение, впрочем, желание дрожать исчезло. Тело помнило ее руки, помнило, как скользили ее нежные пальцы. И впервые за долгое время я ощутила, как мышцы расслабились, как напряжение соскользнуло с меня, словно тяжелый груз.