Зато он вернулся в Гамбург, к матери. Никому не нужным калекой. И учился жить заново — принимая себя таким. Ему повезло бесконечно. Еще в госпитале он встретил Хильду. Она служила медицинской сестрой. И она была первой, кто сказал ему, что он может жить, что он ничем не хуже прочих. Сказала своеобразно, как было свойственно только ей одной. Завела его в какую-то подсобку в госпитале, где не было никого. Поцеловала крепко и стала раздевать, будто утверждая его право на жизнь. На следующий день его выписали. Еще через неделю они с Хильдой обвенчались. А в положенный срок на свет появился Фридрих.

Потом было много всего. Поражение в войне, нищета, голод. Начало какой-то новой жизни, бесконечные идеи. Потом умерла мать. И они продали ее старый домик и открыли антикварную лавку, первым товаром которой был мебельный гарнитур и несколько картин из дома фрау Лемман — очень старых, доставшихся от ее бабушки, о которой говорили, что она была из богатых. Жизнь налаживалась. Фриц рос. Встретил Грету, которая хоть и была старше его на два года, но показалась им с Хильдой славной девушкой. Потом родился Гербер, и лучше быть, конечно, уже ничего не могло.

А теперь ничего нет. Ни лучше, ни хуже. Совсем ничего.

Он живет в чужом доме, в чужом городе. С молодой женщиной, которую беззаветно любит, и которая оставит его рано или поздно, потому что она тоже имеет право на жизнь.

Что он сделал?

В сущности, то же, что когда-то сделала для него Хильда. Сказал, что она может жить.

Потому что больше некому было сказать. Потому что у нее тоже нет никого.

Рихард бросил на стол конверт с уведомлением из комендатуры. Совсем как Грета только что, уронил голову на сложенную на столе руку. И долго-долго смотрел на этот конверт. Потом поднялся, достал из внутреннего кармана пиджака еще одну бумагу, совсем потрепанную, старую. И устроил ее рядом. Два письма, определявших их жизнь. И думать об этом страшно. Лучше не думать. Он чуть дрожащими пальцами развернул лист и впился глазами в подпись — текст этого проклятого письма он помнил наизусть. Friedrich, 5. Juni 1941.

В середине апреля приказ о демобилизации ушел в канцелярию. Пережить Пасху, передачу дел преемнику. И Ноэль Уилсон сможет считать себя свободным. Все. Он вернется домой, во Францию. Стащит с себя проклятую форму. И, может быть, попробует выдохнуть.

Риво довольно посмеивался, полагая, что новость о демобилизации не может не обрадовать его переводчика. Но переводчик, вежливо поблагодарив, с головой погрузился в завершение своих дел, не выражая никакой радости. Для того и явился в комендатуру в субботу, хотя надобности в том большой не было. Ему просто следовало решить, как жить дальше, когда он переоденется в штатское.

Иногда Ноэлю казалось, что теперь он вроде рыбы, выброшенной на сушу. Хватает ртом воздух, но задыхается — воздух совсем не тот, что ему нужен. Одно знал точно — он не хочет возвращаться домой один. Без Греты любой воздух будет не тот. И от любого он станет задыхаться. Хоть в Париже, хоть в Лондоне, хоть в Каире. Он долго-долго смотрел на свое отражение на стекле и понимал, что в этот самый момент уже уверен — с него довольно. Он любит ее. Он ее любит. И больше ничего. Нужно ли больше? Довольно ли этого, чтобы найти выход? Но уж точно довольно для того, чтобы попытаться.

Вечером он заехал к Юберу.

Тот был на редкость трезв и спокоен. Даже выглядел иначе, чем всегда.

— А, это ты… — с порога сказал Юбер, отступив на шаг и пропуская его в комнату, которую он занимал в чужом доме, почти таком же, как тот, где жил Ноэль. С той лишь разницей, что этот дом пустовал — когда-то давно, еще в сороковом, семью отсюда депортировали в Гюрс.

— Нужно поговорить, — сообщил Ноэль, стаскивая шинель. Теперь уже в ней становилось жарко. Это был первый теплый день за долгое время. Даже воздух нагрелся и сохранял тепло до вечера.

Юбер кивнул.

— Пить будешь?

— Нет, не сегодня.

— Как хочешь.

Они прошли на кухню. Юбер рухнул на стул и, опершись на стол, уронил голову на руки, будто вот-вот заснет. Ноэль снова замер у окна и снова вглядывался в свое отражение на стекле.

— Маргарита не прошла денацификацию, — наконец, сказал он.

— Я знаю, — ответил Юбер равнодушно. — Она и не могла. Судьи и учителя денацификации не подлежат. Ты забыл, кто она?

Забыл ли он? Как можно забыть после того, как стало известно, чьей она оказалась вдовой? Она сама говорила ему об этом.

— Нет, я помню прекрасно. А еще я хочу на ней жениться.

Юбер усмехнулся. Помолчал некоторое время, думая о чем-то своем, а потом сказал:

— И это тоже невозможно.

— Это не навсегда. Я ухожу со службы. К гражданским нет такой строгости. Но она не прошла денацификацию.

— И не пройдет, говорю я тебе.

Странно, но голос Юбера звучал вяло. Без злости. И так устало, будто его самого что-то измотало. Ноэль отошел от окна и подошел к столу. Сунул руки в карманы брюк и тихо произнес: