Особенный риск при остановке заключался в возможности найти что-нибудь на том пространстве, которое занимал я и моя Машина. Пока я мчался во времени с такой ужасной быстротой, это не могло иметь значения. Я находился, так сказать, в разжиженном состоянии, скользил подобно пару в промежутках между встречающимися телами! Остановка же должна была повлечь за собой мое проникание, молекула за молекулой, в то, что уже находилось раньше на этом месте. Атомы моего тела должны были войти в такое тесное соприкосновение с этим препятствием, что могла произойти сильная химическая реакция и может быть страшный взрыв, который отправил бы меня вместе с моим аппаратом по ту сторону всех возможных измерений, в область неведомого! Такая возможность не раз приходила мне на ум, когда я строил свою Машину, но я беспечно принимал ее как неизбежный риск – один из тех, от которых человек не может избавиться. Теперь же, когда это стало неминуемым, риск уже не представлялся мне в таком розовом свете, как раньше.

Дело в том, что абсолютная странность всего окружающего меня мира, неприятное колыхание и дрожание машины и главное – ощущение непрерывного падения, все это незаметно действовало на мои нервы. Я говорил себе, что никогда не в состоянии буду остановиться, и под влиянием внезапного внутреннего противоречия я решил тотчас же это сделать.

Как нетерпеливый безумец, я налег на рычаг – Машина мгновенно перевернулась, и я полетел стремглав в пространство.

В ушах у меня раздавался гром. На мгновение я был оглушен, и когда очнулся, то заметил, что сижу на мягком дерне перед своею перевернутой машиной и вокруг меня с беспощадным свистом летает в воздухе град. Все было серо кругом. Но шум в ушах начал проходить, и я осмотрелся. Я находился, как мне показалось, на маленькой лужайке в саду, окруженный кустами рододендронов, пурпуровые и желтые цветы которых, сбиваемые градом, дождем падали вокруг меня. Отскакивающие от земли и танцующие в воздухе градины образовали маленькое облако, повисшее над моей машиной и стлавшееся по земле, точно дым. В одно мгновение я вымок до костей.

– Хорошо гостеприимство, которое оказывает будущее человеку, промчавшемуся через неисчислимое множество лет, чтобы его увидеть!

Однако я тут же подумал, как я глуп, что остаюсь мокнуть. Я встал и осмотрелся. Какая-то колоссальная фигура, вырезанная, по-видимому, из белого камня, неясно вырисовывалась в тумане, позади рододендронов. Но все остальное нельзя было видеть.

Трудно передать мои ощущения. Когда град стал ослабевать, то я более ясно разглядел белую фигуру. Она была громадна, так как серебристый тополь доставал только до ее плеча.

Она была сделана из белого мрамора и представляла нечто вроде крылатого сфинкса, но крылья его не стояли вертикально по сторонам, а были распростерты, и вся фигура как будто парила в воздухе. Пьедестал, как мне казалось, был сделан из бронзы и покрыт густым слоем медной зелени.

Лицо сфинкса как раз оказалось обращенным в мою сторону. Его незрячие глаза как будто следили за мной, а на устах лежала тень улыбки. Он был сильно попорчен непогодой, и это производило неприятное впечатление, точно он был поражен какой-то болезнью.

Я стоял и смотрел на него, может быть, с полминуты или с полчаса. Казалось, он то отдалялся, то приближался, смотря по тому, усиливался или уменьшался град. Наконец, я оторвал от него глаза на мгновение и тогда увидел, что завеса из града стала гораздо прозрачнее, и небо посветлело, обещая скорое появление солнца.

Я снова взглянул на белую фигуру, точно прильнувшую к земле, и внезапно почувствовал всю отчаянную смелость моего путешествия. Что предстанет передо мной, когда рассеется туманная завеса? Какие перемены могли произойти с людьми? Что, если жестокость стала общим достоянием? Что, если в этот промежуток времени человеческая раса потеряла свой человеческий образ и превратилась в нечто нечеловеческое, несимпатичное и подавляюще сильное? Я могу быть принят за какое-нибудь первобытное дикое животное, еще более страшное и отвратительное вследствие своего сходства с людьми. Я могу им показаться мерзкою тварью, которую следует тотчас же уничтожить.

Вскоре я увидал очертания других больших предметов: огромные здания с затейливыми перилами и высокими колоннами, увидел покрытые лесом склоны холма, смутно вырисовывающиеся передо мной сквозь редеющую туманную завесу. Я почувствовал вдруг панический страх и, как безумец, бросился к Машине времени, напрягая все усилия, чтоб привести ее в порядок.

Пока я занимался этим, солнечные лучи пробились сквозь грозовые облака. Серая туманная завеса разорвалась и, расстилаясь, точно таяла в воздухе. Надо мной в яркой синеве летнего неба кружились и исчезали темные клочья разорванных туч.

Огромные здания выделялись теперь вполне ясно и отчетливо, сверкая на солнце покрывающей их влагой и украшенные грудами нерастаявших градин, свешивавшихся вдоль карнизов.

Я чувствовал себя беззащитным в этом спутанном мире. Вероятно, то же самое должна чувствовать птичка, сознающая, что над нею, в воздухе, парит ястреб, готовый на нее опуститься. Мой страх возрастал, почти гранича с безумием. Я собрался с духом, сжал губы и снова напряг силы, работая руками и ногами, чтоб повернуть Машину. Она уступила, наконец, моему отчаянному натиску и повернулась, но при этом сильно ударила меня по подбородку. Положив одну руку на седло, а другую на рычаг, я стоял, тяжело дыша, готовый снова взобраться на сиденье.

Но вместе с возможностью быстрого возвращения назад ко мне вернулось и мужество. Я стал осматриваться кругом с большим любопытством и с меньшим страхом перед этим миром отдаленного будущего. В круглое отверстие, находившееся высоко в стене ближайшего дома, я увидел группу человеческих фигур в роскошных мягких одеждах. Они тоже видели меня, потому что их лица были обращены в мою сторону.

Потом я услыхал звуки приближающихся голосов. Сквозь кусты, окружающие Белого Сфинкса, я видел головы и плечи бегущих людей. Один из них выскочил на тропинку, ведущую прямо к лужайке, где я стоял со своею Машиной. Это было маленькое существо, не более четырех футов ростом, одетое в пурпурную тунику, перехваченную на груди кожаным кушаком. На ногах у него были сандалии или туфли. Я не мог хорошенько рассмотреть. Ноги его были обнажены до колен, а голова не покрыта. Заметив это, я в то же время впервые обратил внимание на то, как было тепло в воздухе.