– Прежде хлеб шел с юга, с Северских и Киевских земель, – почему-то решил он сообщить. – А теперь… С весны не было ни одного каравана, и боюсь, что…

– Как? Разве не через Полоцк пошел кривичам хлеб из земли пруссов? – Хальвард изобразил искреннее изумление. – От кого-то из твоих бояр, князь Воислав, я слышал о первом караване рогов. Разве ты не встречал его? Да, ты же был занят переговорами с нашим послом воеводой Перемыслом.

Вот тут-то и подвела Смоленского князя плохо освоенная им хитрость. Слишком близко, совсем рядом с собой он увидел распахнутый настежь зев ловушки, но вместо того, чтобы попытаться закрыть его, решил слукавить, обойти, не подумав, что ступает на ловчую яму.

– Да, да, но не по этой причине, не по этой. – Он загадочно улыбнулся, даже подмигнул. – Первый караван всегда привозит мне подарки, а в тот раз…

– Если ты намекаешь на любовные утехи, то получается, что, насладившись ими, ты передал уже замутненный источник воеводе Перемыслу в качестве дара. Как же ты осмелился отдать моему конунгу не девственницу, князь Воислав?

– Нет, что ты, что ты! – всполошился окончательно запутавшийся Воислав. – Я знаю обычаи, чту их, поверь. Просто… Голова у меня закружилась, боярин. Но она чиста. Чиста, готов поклясться!

Хальвард молчал, холодно глядя на него.

– Признаюсь, я колебался, выбирая достойный дар для конунга Олега, – продолжал лепетать князь. – Надеюсь, ты меня понимаешь, боярин, но оставим этот разговор. Другое меня беспокоит. Ходят слухи, что в Старой Русе что-то произошло. Я ведь знавал Берсира, добрый был молодец. Что же с ним случилось?

– Берсир отравлен, – помолчав, сказал Хальвард. – И знаешь, кто приготовил для него яд? Инегельда. Тебе ведь знакомо это имя, князь Воислав?

– Разве?..

– Ты несколько дней любовался ею, не смея даже прикоснуться. Кто же повелел тебе передать ее конунгу Олегу?

– Я делаю только то, что желаю делать. – Воислав гордо выпрямился в кресле. – И не тебе, боярин Хальвард, задавать мне подобные вопросы, не забывайся.

– Вопросы задает палач, – жестко сказал Хальвард и встал. – А ты, князь, пока поразмышляешь над ответами.

– Как смеешь ты, боярин, из-за какой-то рабыни…

– Инегельда – дочь Орогоста, – весомо произнес Хальвард. – Я никому не доверял этой тайны, но ты не успеешь передать ее другому. Ахард!

– Стража! – закричал князь. – Стража, ко мне!

Вместо стражи вошел Ахард.

– Твои люди, князь, уже обезоружены. Отдай мне меч. – Поскольку Воислав продолжал сидеть, подавленный быстротой и решительностью грозного боярина, Хальвард сам выдернул его меч и отбросил. Обронил, не спуская сурового взгляда с Воислава: – В темницу. Приковывать не надо, но ты отвечаешь за него, Ахард.

Ахард молча вел растерянного князя через многочисленные узкие и темные переходы в далекий прируб, в подвалах которого была устроена хорошо охраняемая темница. Верный подручный Хальварда сам побеспокоился о ней, пока его хозяин развлекал смоленских бояр беседами. «Пропал, – обрывками, но почти равнодушно думал Воислав. – Охрана задержана. Дружина не знает. И никто не знает, где я…»

Как ни странно, он не испытывал страха, поскольку и в мыслях не мог допустить, что Хальвард осмелится передать его в руки палача без ведома Олега. Он полагал, что эти угрозы и даже само его задержание есть всего лишь способ добиться каких-то уступок, каких-то обещаний, каких-то действий, в конце концов. И был совершенно убежден, что уже в следующей беседе Хальвард откровенно скажет ему, что от него хочет услышать конунг, а конунг, в свою очередь, повелит немедленно отпустить его, а уж затем прибудет для делового разговора. И поэтому шел за Ахардом почти спокойно, поглядывая по сторонам в надежде увидеть кого-либо из местной челяди, чтобы жители города хотя бы знали, где находится их князь. Но попадались ему только одни русы, и лишь в глухом переходе он скорее угадал, чем увидел кого-то, поспешно отступившего в темноту. И прошептал наугад:

– Найди Урменя…

Отстранив от власти Смоленского князя, Хальвард действовал быстро, по хорошо продуманному плану. Еще не заскрипели засовы темницы, в которую был водворен Воислав, как в город вступила вторая по силе и значимости дружина русов, руководство которой взял на себя лично Хальвард, поскольку ее законный вождь воевода Перемысл уже отбыл к радимичам. Охрана княжеского дворца была разоружена, челядь разогнана, и в него тут же перебрался Хальвард, оставив прежнюю усадьбу с превращенными в застенки прирубами и подвалами в распоряжение верного Ахарда. Одновременно русы начали захват всех смоленских бояр, доставляя их Ахарду, который лично сопровождал каждого задержанного в предназначенное для него место заточения, задвигал засовы и ставил к закрытым дверям охранника. Кое-где не удалось обойтись без схваток, но славянские воины были разобщены, остались без вождей и воевод, а потому и сопротивление их было краткосрочным. Само население Смоленска не сопротивлялось, поскольку не успело осознать, что происходит, и к вечеру все затихло. Переворот был завершен, и Хальвард, весь день метавшийся по городу, мог торжествовать победу, смысл которой был понятен только ему одному. Он велел накрыть ужин в парадных покоях князя Воислава, когда доложили, что прибыл боярин Годхард.

– Гость к столу – к удаче дома! – радостно сказал Хальвард, обнимая друга и побратима. – Уж если ты избавился от славянской бороды и вернул себе чуб руса, вопросы ни к чему.

– Я исполнил твое повеление, брат Хальвард.

– Просьбу, брат Годхард, всего лишь просьбу. Мы оба только исполняем повеления конунга. Даже тогда, когда он их еще не успел высказать. Поднимем заздравные кубки. С возвращением, брат Годхард!

Они согласно осушили кубки и принялись неторопливо закусывать. Хальвард очень хотел, чтобы его друг и побратим начал рассказ, не ожидая расспросов, но Годхард был хмур и задумчив и говорить не торопился. Хальвард догадывался, что послужило причиной этого молчания, и раздражение медленно вползло в его душу.