– Нет, – резко перебил Олег. – Я не сниму с юга ни Перемысла, ни Зигбьерна, это означает провал всего летнего наступления. Ты это понимаешь, и в твоей седой голове есть что посоветовать твоему конунгу.

– Есть, – согласился Донкард. – Старый конунг Берт потерял сына и наследника, дружина – отважного воина. Возмести им эту потерю.

– Как?

– У конунга кроме никчемного младшего сына есть дочь. Альвена видела ее и утверждает, что она весьма хороша собой и созреет к лету. Попроси выдать ее за Сигурда. Он знатного происхождения, молод, храбр, красив…

– Замолчи! – выкрикнул Олег.

Донкард тотчас же замолчал. Поскольку Олег молчал тоже, тихо сказал:

– Я не понял причины твоего гнева, мой конунг.

– Твой совет перечеркивает все мои надежды… – Олег нашел в себе силы невесело улыбнуться. – Сигурд поклялся Рюрику хранить и оберегать княжича Игоря. Допустим, я сумею убедить его, что женитьба никак не помешает ему в исполнении клятвы, но… – Он помолчал. – Знаешь ли ты, как звучит его клятва? «Я и дети мои клянемся защищать твоего сына княжича Игоря…» Рюрик забыл о внуках, и именно они, внуки Сигурда, должны рассчитаться и за бессмысленную расправу над Трувором Белоголовым, и за… за гибель моего отца Ольбарда Синеуса, мой советник.

– Твоего отца? – почти шепотом переспросил Донкард. – Что ты знаешь о его гибели, конунг?

– Ничего. Зато я очень хорошо знаю Рюрика. Он объявляет своими братьями и совладетелями конунга русов Ольбарда Синеуса и безродного варяга Трувора Белоголового, чтобы заткнуть глотку орущему новгородскому вечевому сборищу. Но он не из тех, кто способен делить власть. И под первым же предлогом казнит Белоголового. А спустя небольшой срок мой отец гибнет от финской стрелы, пропитанной ядом, и Рюрик единовластно правит самым лакомым славянским куском – землей Господина Великого Новгорода.

– Кто поведал тебе о смерти твоего отца?

– Князь Рюрик. С подробностями, в которых трудно усомниться. Как отец вел бой, хладнокровно отражая удары мечей, и как вдруг выронил собственное оружие и упал лицом в землю. Так? Ты ведь был в последней битве моего отца?

– Не было никакой стрелы, – горько вздохнул Донкард. – А вот яд… Яд был, конунг. И когда Ольрих подробно рассказал мне о гибели Берсира, я увидел в ней отражение гибели собственного конунга. Да, в том бою я сражался в шаге от него, прикрывая его с левой стороны. Как всегда, он упорно шел вперед, и меч его сверкал в лучах восходящего солнца, подобно молниям. Но вдруг он зашатался, выронил меч, прижал обе руки к животу, словно пытаясь задушить страшную боль, согнулся и рухнул лицом в траву. Мы вынесли его из сечи мертвым. Я не говорил тебе этого, потому что подозрения – не доказательства и конунг не имеет права управлять народом, отравленный подозрениями. Но после рассказа Ольриха… Конечно, совпадений недостаточно для доказательств.

– Для меня – достаточно, – жестко сказал Олег. – И внуки Сигурда рассчитаются со всем рюриковским отродьем и за себя, и за меня, и за Неждану.

– И детей, и внуков, и всех вообще рожают женщины, конунг. Какая разница, кто именно родит Сигурду сына, а тем паче – внука? Государственное дело нельзя ставить ниже собственных желаний, а Биркхард шепнул мне, что его конунга Берта надо удивить чем-либо и поставить перед выбором. И лучшей неожиданности мы не найдем, и первое, что сделает Сигурд, когда унаследует власть, – это постоянный и прочный, может быть, даже вечный союз с нами.

Олег долго не мог согласиться: ему нравился Сигурд, и о лучшем муже для своей любимицы Нежданы он и не мечтал. Но Донкард терпеливо давил и давил, приводя все новые резоны и в меру пугая союзом рогов с рузами, что делало удар по Аскольду и впрямь невозможным. И скрепя сердце конунг в конце концов вынужден был согласиться.

– Только сначала я должен убедиться, не меняю ли ястреба на кукушку.

– Тебе не миновать поездки в Рузу на сороковины, – сказал Донкард, с трудом сдержав вздох облегчения. – Жена конунга Берта умерла, и заздравный кубок почетному гостю по обычаю подаст его дочь. Заведи разговор о сватовстве после прощального пира.

– Если она мне понравится, – непримиримо проворчал Олег.

– Альвена убеждена в этом.

На том и порешили, к большому неудовольствию Олега. Он всегда весьма болезненно переживал крушение собственных надежд, плохо спал ночью, а разбудили рано: из Смоленска на взмыленных конях примчались Годхард и Ставко. Наскоро ополоснувшись в тазу, конунг оделся и прошел в переднюю горницу, приказав пригласить прибывших сразу же.

Они вошли один за другим, запыленные и смертельно усталые. («Скакали всю ночь, – определил Олег. – Так не спешат даже с радостными вестями…») Ставко, поклонившись, остался у порога, а Годхард прошел вперед, выхватил меч, вонзил его в пол перед собою, опустился на одно колено и, низко склонив голову, положил обе руки на перекрестье меча.

– Прошу тебя, мой конунг, снять с меня клятву побратимства, которую я дал Хальварду.

– Клятва побратимства – святая клятва, – сказал Олег. – У тебя должны быть веские причины для отказа, боярин Годхард. Я слушаю.

– Само изложение причин есть нарушение клятвы, конунг. Ибо причины эти чернее узора на гадючьей спине.

– Значит, ты отрекаешься от побратимства?

– Да, мой конунг. Слишком велики причины этого решения. Сними мою клятву властью своей, и я расскажу все, что слышали мои уши и видели мои глаза.