— Так она, по крайней мере, говорила. — Лиза пыталась успокоить Шона. — Хотя у меня на этот счет и есть кое-какие подозрения. Думаю, я знаю, кто это был, что бы ни говорила Ив.

— Не тот Бруно?

— О Шон! С Бруно она познакомилась, когда мне исполнилось семь лет. Рассказать тебе дальше?

— Если хочешь, — ответил он угрюмо.

— Что ж, так вот. Бруно остался у нас и отлакировал картину. Он принес все необходимое в своей сумке. Я не думала, что Ив позволит ему сделать это, но она позволила. Яне думала, что она станет разговаривать с ним, но я ошиблась и в этом. Ив спросила, как ему пришла в голову мысль изобразить Шроув-хаус, и он сказал, что увидел его из окна поезда.

— Но видеть, как за него заходит солнце, вы не могли, — сказала Ив, — ведь вы смотрели на него с другой стороны.

— Ах, но я представлял себе, как это прекрасно, — возразил Бруно, — поэтому однажды летним вечером я приехал сюда и приступил к работе. Я провел здесь немало летних вечеров.

— Я не видела вас, — сказала Ив, и он сказал:

— А я не видел вас. Если бы видел, то вернулся бы быстрее.

Похоже было, что Шон не слушал рассказа Лизы после того, как она сказала, что не знает, кто был ее отцом.

— Она, должно быть, меняла их как перчатки, — сказал он, — одного, на следующую ночь — другого, или даже в тот же день. Вот гадость-то! Это ужасно, воспитывать ребенка, особенно девочку, в такой… в такой…

— В такой обстановке, — подсказала она. — Почему особенно девочку?

— Перестань, Лиза, это же ясно.

— Не мне, — ответила она, и потом: — Ты не хочешь слушать о Бруно Драммонде?

Во второй раз Бруно приехал в очень важный момент — в тот день, когда Лиза увидела ночную бабочку «мертвая голова». Дело было в июне.

Бруно был тридцать один год, и он жил в городе, в меблированных комнатах над Маллинзом, зеленщиком. Его отец умер, а мать жила в Чешире. Когда-то у Бруно была жена, но она бросила его и жила в каком-то городе под названием Гейтсхед с дантистом. Лиза, которая прислушивалась к разговору, спросила:

— Что такое дантист?

Бруно Драммонд выразительно посмотрел на Лизу, в его взгляде ясно читалось одно: он думает, что девочка его дразнит, и сказал что-то насчет того, что наверняка ей не раз приходилось бывать у дантиста. Но мать лишь ответила:

— Доктор, который лечит зубы.

Причиной его визита, сказал он, было желание нарисовать долину с проходящим по ней поездом, и, возможно, рано утром он действительно писал какую-нибудь картину, но он появился в сторожке вскоре, часов в десять, остался на обед и все еще был там вечером. Он сидел не на стуле, а на полу. Бруно рассказывал историю своей жизни.

— Мне не следовало жениться, — говорил он, — я не верю в брак, но я позволил себя убедить. На самом деле брак — это первый шаг к тому, чтоб смертоносная машина поглотила тебя.

— Что вы называете «смертоносной машиной»? — спросила мать.

— Общество, рабство, конформизм, бедного быка, который молотит зерно, целый день шагая по кругу, ему еще затыкают рот, чтобы молчал. Я анархист. Вы можете подумать: что же это за анархист, если он женится и идет на государственную службу, чтобы платить по закладным? Но я не состою на службе. Меня оправдывает то, что я ее бросил, проведя три года в аду.

— Но вы действительно были на государственной службе?

— На мелкой должности. Я учился в художественной школе. Точнее — в Королевском колледже. А когда женился, то работал в страховом отделе Службы снабжения МО в Шрусбери.

— И на что вы живете сейчас?

— Я пишу маслом, это то, что мне всегда хотелось делать, но занятие не прибыльное. Еще я малярю — я также крашу дома, комнаты, всякое такое. Я расскажу вам, как занялся этим. Одна женщина поинтересовалась, чем я занимаюсь, и я ответил, что я живописец, тогда она спросила, не соглашусь ли я перекрасить ей стены в столовой. Мне хотелось плюнуть этой дуре в лицо. Но потом я подумал: почему бы и нет? Нищим не приходится привередничать. И с тех пор я занимаюсь этим регулярно… более или менее регулярно, я противник всякого постоянства. Я не плачу налогов, я не плачу национальную страховку. Полагаю, где-то и у кого-то заведена на меня карточка и мне присылают повестки по старому адресу. Но они не знают, где я сейчас, никто не знает, кроме моей матери, даже бывшая жена не знает. Это свобода, и цена, которую я плачу за нее, относительно не высока.

— Какая же это цена? — спросила мать.

— Не иметь ни гроша в кармане.

— Да, это свобода, — согласилась мать. — Но некоторые посчитали бы цену за нее слишком высокой.

— Только не я. Я не такой, как все.

Потом Бруно играл на своей гитаре и лел песню Джонни Кэша о том, как он нашел свободу на проселочной дороге и людей, отказывающихся делать то, что им велят, Лиза заметила, что он понравился матери, Ив смотрела на него так, как иногда смотрела на мистера Тобайаса. Возможно, ей понравился его голос и то, как он произносил слова, не так, как другие. Лиза вспомнила Хью, его темную щетину на щеках и над верхней губой. Бруно выглядел так, будто волосы никогда не росли или не могли вырасти на его гладком, девичьем лице.