Фабиола вздохнула и замолчала.

— Стало быть, твоя мама не такая, как была прежде?

Фабиола пожала плечами:

— Я почти не помню ее прежней. Как бы я запомнила? Мне было три года, я почти ничего не соображала. Но так мне рассказывали. Всю эту историю, что я тебе сейчас рассказала, я сама услышала от других. Моя память не удержала ничего. Даже лицо отца.

Ничего удивительного. Пережить такой дикий стресс всего в три года… Даже если сделать скидку на возраст и предположить, что тогда Фабиола ничего не поняла, в будущем, в более сознательном возрасте, сознание наверняка создаст для себя же установку — больше вспоминать о тех событиях. Оставить их в памяти как что-то, когда-то где-то произошедшее и не имеющее прямого отношения к самому человеку. Как страшный фильм, который ты смотрел и даже боялся, но который тебя, по-честному, никак не касается.

А я еще удивлялся, что Фабиола психически сломана.

Я протянул руку, взял Фабиолу за плечо, привлек к себе и обнял, уткнув ее носом в свою грудь.

Фабиола прижалась ко мне, застыла, окаменела и наконец тихо заплакала.

Фабиола вскоре ушла, оставив меня, как она сама выразилась «отдыхать». Я бросил короткий взгляд в окно, сквозь щели в плотных занавесях которого пробивались первые солнечные лучи, и сомкнул глаза, намереваясь доспать то, что не успел ночью.

К середине дня я уже смог ходить и потому, улучив момент, когда все врачи лазарета будут заняты более тяжелыми пациентами, слинял. За себя я не беспокоился — на боку не осталось и следа раны, даже шрама не осталось — Винья будто обратила время вспять, заставив рану не зарубцеваться и срастись, а просто — не появляться. Меня больше не мутило и не шатало, и вообще не было никаких признаков того, что пару часов назад я был в шаге от смерти.

Только отбитое бедро все еще побаливало, но это, говоря прямо, мелочи.

По пути к мастерской я несколько раз натыкался на группы уборщиков, которые спешно ликвидировали следы ночного погрома — грузили трупы на ручные телеги и куда-то уволакивали. Аркейнцев — в одну сторону, людей королевства — в другую. Иногда очередной труп оказывался не совсем мертвым и тогда тележку спешно переворачивали, скидывая с нее все то, что так долго грузили, и везли раненого в лазарет. Людей короны, конечно. Куда везли аркейнцев, если находили, и везли ли вообще, или добивали на месте, я не знал — просто не видел. Если второй вариант, то это довольно глупо — хотя бы один аркейнец в качестве языка был бы очень весьма кстати.

Под ногами валялось разнообразное оружие — алебарды, мечи, щиты, луки со стрелами, ятаганы и сабли, ножи. Только вот, сколько я ни присматривался, так и не нашел своей винтовки, даже специально пройдя теми же маршрутами, которыми бегал ночью.

Блин, да почему я так упорно называю оружие винтовкой? В ней же нет вообще ничего винтового, тем более, нарезов в стволе, из-за которых она исторически и получила это название!

Наверное, потому что «винтовка» звучит круто и привычно, а «ружье» это что-то старое дедовское двуствольное, с болтающимся замком и ложем, погрызенным блохастым псом.

Я хмыкнул, плюнул на ружье и пошел в мастерскую. Все равно его рано или поздно найдут, а найдя — либо вернут мне, либо отдадут королеве. Не найдется в замке дурака, который оставит его себе с целью… Да с какой угодно целью — не найдется. Не после событий сегодняшней ночи.

А даже если и не вернут — у меня все еще есть деревянный макет, по которому всегда можно сделать второй экземпляр. Которыйнаверняка будет лучше, чем первый — просто потому, что мастера уже знают, что нужно делать и что предполагается получить.

По пути к мастерской я заглянул на кухню в надежде что-нибудь перехватить, там тоже все было вверх дном. Настолько вверх дном, что, казалось, будто именно отсюда аркейнцы спешно разворачивали свою диверсию. Половина посуды валялась на полу, присыпанные мукой и крупами, вторая половина спешно мылась, и только считанные единицы были в работе — кипели и шкворчали на плитах. Некоторые сложные механически станки, которые здешним поварам заменяли функции кухонных комбайнов — лапшу вытянуть, масло с яйцами смешать, — были сломаны, и никто сейчас даже не пытался их чинить. Да что там — их вообще не замечали, предпочитая носиться в мыле, шинковать ножами, и мешать руками.

Руководил всем этим бардаком шеф-повар Милье с такими огромными мешками под глазами, что мусор с пола можно было сметать прямо в них. При этом он старался придерживать правую руку — видимо, тоже успел повеселиться ночью.

Заметив меня, Милье коротко кивнул, дал еще пару указаний и поспешил через всю кухню в мою сторону. Подойдя, он замешкался, не зная, какую руку протянуть, я пришел ему на помощь:

— Оставьте, я же вижу, что ваша рука не в порядке.

— Чепуха. — ожидаемо отмахнулся Милье. — Я хотел поблагодарить за то, что вы спасли принцессу. Если бы не вы и ваше оружие, кто знает, чем бы закончилось вторжение.