…мы стоим посреди абсолютной белизны. И поскольку на белом невозможно определить, где верх, где низ, невозможно проследить линию горизонта, то кажется, что мы внутри сферы. И трудно сориентироваться. Кажется, одно неловкое движение — и ты сгинешь в белом мареве навсегда. Или — покатишься кубарем, как перекати-поле.

— Что это? — спрашиваю я, оглядываясь.

Старик смотрит на меня немного лукаво:

— Всё, что ты захочешь, Весна.

«Весна» в его устах коробит меня, словно кто-то беззастенчиво коснулся грязными руками самого святого. А бархатные нотки, которые чудятся мне вместе с хрипловатым, чуть усталым голосом, и вовсе неуместны. Раньше они будоражили и согревали. Теперь — мне холодно, я обхватываю себя руками и, надеюсь, бросаю злой взгляд на своего непрошеного визави.

От меня зашифровали чувства, залили ориентиры белым, сбили с толку. Но я знаю, где-то там меня ждёт девочка с чёрными волосами, и я приду к ней, чего бы это мне не стоило.

А старик, между тем, продолжает:

— Хочешь, создай здесь новый мир — с лугами и лесами, полный любви и гармонии, — поводит рукой: и по стенам (хотя откуда стены у сферы?) бегут картинки — красивая молодая женщина с маленькой девочкой собирают цветы, темноволосый мужчина наблюдает за ними с нежностью, парень лет двадцати, — чуть сутулый, со смешными рожками — перебирает струны гитары, женщина средних лет с тяжёлыми золотыми косами расставляет угощения на импровизированном столе. От этого сладкого видения больно щемит в груди. Старик щёлкает пальцами. Вокруг темнеет, и Разрушительница поднимает шипастые лозы, готовая ударить. — Хочешь, создай тьму, — указывает на моё Альтер-эго собеседник. — Тебе решать, тебе творить.

Но я лишь сильнее закрываюсь от него и хмыкаю с ехидством:

— В честь чего такая невиданная щедрость?

Он пожимает плечами:

— Может быть, в честь того, что я, наконец, нашёл тебя? Ту, которая сможет это сделать?

Неубедительный аргумент, но других мне не предоставляют. Значит, будем добывать информацию сами.

— А ты тогда что будешь делать? — уточняю я. — Стоять и смотреть? Или же — пользоваться плодами моего труда?

— Не то и не другое, — говорит он. — Я буду доносить весть о тебе жителям нового мира.

Щурюсь недобро: знаем мы вас, вестников, и то, как вы вести доносите, и какие. Отлично помню, как некий вестовой донёс Аиду о моей «измене» — крутил картинки на обманчивом тумане.

— С чего ты решил, что изберу тебя в качестве своего ретранслятора? И что он мне вообще нужен?

Старик улыбается, как мог бы улыбаться дедушка — внучке:

— Затем, что Боги-создатели не могут говорить со своими творениями напрямую. Всегда нужен тот, кто будет трактовать людям волю богов. А почему я? Поверь, лучше меня никто не может этого сделать.

Теперь я уже смеюсь ему в лицо:

— Надо же какая самоуверенность!

— Это факт, дорогая.

Меня передёргивает вновь.

— Если будешь фамильярничать и дальше — мы вообще прекратим разговор.

Старик разводит руками:

— Ты сама поставила меня в тупик: как мне тебя называть. Корой[1] вроде уже не по статусу. Персефоной?.. Но так, уйдя от мужа, ты отказалась от царствования. Весной? Слишком интимно. Как же мне быть?

— Ты ведь хочешь, чтобы я создала для тебя мир? — он кивает. — Вот и зови Создательницей. Я не против.

— Договорились, Создательница.

— Хорошо, — киваю я, — и поскольку разговор будет долгим: нам бы присесть.

— Так за чем дело стало? — усмехается он. — Твори!

Ну что ж — попробуем: я представляю себе столик и пару уютных кресел. Они тут же материализуются.

Я приглашаю собеседника сесть и начинаю:

— Чтобы я выбрала тебя своим вестником, мне нужно знать кто ты и каковы твои цели? Так нам легче будет работать.

— Я — один из демиургов Звёздного Чертога, — не без гордости говорит он.

Звёздный Чертог… Значит, мы были правы, когда решили, что предстатели оного замешаны в похищении богинь. Только вот…

— Зачем демиургу — богини?

— Как бы тебе пояснить… Все демиурги обладают способностью к сотворению. Наверное, поэтому они добры, мудры, неконфликтны. Только я вот родился… дефектным. Все мои творения выходили наперекосяк, вроде чудовищ из твоих снов.

Вспоминаю тот паноптикум, что недавно продемонстрировал мне Гермес, и невольно вздрагиваю. Как он там сказал: миры-чудовища особенно в цене. Миры-химеры. Миры-монстры.

Старик словно прочитывает мои размышления и добавляет:

— На самом деле все миры — тексты. И их легко можно изменять интерпретацией. Чуть-чуть подправил миф — и вот уже другой мир, другая вселенная.

«И мы поверим, что они — наши», — шепчет в голове голос Тота.

— Интерпретация — вот моя сила.

Страшная сила, надо признать. Оттого я и невольно ёжусь и мотаю головой:

— Всё равно ничего не понимаю. А зачем тебе тогда Гермес. Он ведь не созидатель?