— Эвоэ! — кричали они, дёргая старика то за бороду, то за сбитые в колтун волосы. Харон при этом блаженно улыбался.

Персефона поспешила отвести взгляд: такое ещё потом в кошмарах приснится — улыбающийся Харон!

Чем дальше она шла, тем больший размах принимала открывающаяся её взору вакханалия.

Последней каплей стала картина, встретившая её в тронном зале.

На ступенях сидел Танатос, с остановившимся взглядом, у ног его валялись собственный меч и единокровный брат, надо признать, изрядно потрёпанный. Пол был усыпан белыми и чёрными перьями.

Троица неподкупных судей — Минос, Радамант и Эак — обнимались и пытались друг у друга выяснить:

— Ты меня уважаешь?

Полуголый Загрей отплясывал что-то дикое в компании вакханок, поочерёдно притягивая к себе то одну, то другую, чтобы страстно поцеловать.

А Макария, икая и прикладываясь к амфоре, окидывала окрестности тоскливым взглядом и бормотала:

— Оставьте меня… У меня экзистенциональный кризис…

Лишь Геката оставалась здравомыслящей в эпицентре этого безумия — она развела руками, всеми шестью, будто желая показать: вот, мол, что тут творится, когда ты уходишь…

И тогда Персефона взорвалась:

— Немедленно прекратить! — воскликнула она.

И мир испуганно замер.

Остановились танцы, песни, а у некоторых даже прекратилась икота. Царица Подземного мира умела гневаться, это знали все.

— Загрей! В свою комнату! Живо!

Бедняга кивнул, икнул и исчез.

— Макария! Я тебе сейчас такую экзистенциональную трёпку устрою! Ты же девочка!

Богиня Блаженной смерти мгновенно протрезвела и вытянулась в струнку, но сделать это было непросто, потому тёмный хитон так и норовил сползти с плеча.

— Танатос! Ты-то, ты! От тебя я ждала благоразумия!

Убийца тряхнул головой и в следующую минуту воззрился на неё взглядом совершенно трезвым и острым, как отточенный меч.

Сзади раздались аплодисменты: Персефона обернулась — и увидела Аида во всём великолепии Владыки, и Тота, сияющего мудрой красотой. И следа не осталось от недавних забулдыг, которые встречали её у входа в Подземный мир.

— Браво! — сказал Аид, и в глазах его светилось восхищение. Только он умел так смотреть на неё. — Ты — истинная царица, Весна моя.

Персефона поняла, что оказалась в центре глобального розыгрыша, это злило и печалило одновременно.

Она грустно спросила:

— Так может быть, царь мой, ты объяснишь мне, что происходит на самом деле?

— Да, но не здесь, — сказал он и, шагнув к ней, наконец обнял за талию и притянул к себе: — Всё объясню, — и, подхватывая её, охнувшую, на руки, рявкнул: — Быстро привести всё в порядок. Танатос, отвечаешь лично!

Лишь Дионис, удобно устроившись на коленях молодой вакханки и демонстрируя всем своим видом, что ничего не собирается делать, грустно произнёс:

— Ну вот! А как славно всё начиналось. Аид, я же говорил тебе: давай нашлём на неё безумие.

Аид хмыкнул:

— Только безумной Весны мне не хватало, — и унёс свою царицу в комнату над виварием. Ту, где она чуть не метнула шипастые лозы в Загрея.

Тот уже ждал их здесь.

Аид бережно поставил её на пол и сказал почти строго:

— Сядь.

Персефона опустилась на самый краешек стула.

Аид сложил руки на груди и проговорил:

— То, что ты видела, было тактической подготовкой.

— К чему? — возмущение ещё не покинуло её, так же как и обида с разочарованием. — К грандиозной попойке?

— К её возможности, — сказал Аид. — Воин никогда не знает, что его ждёт, и какое оружие пустит в ход враг. Этим оружием вполне может стать вино.