Капитан зашел с Неджлой в соседнюю кабину. Она вышла оттуда в одном только халатике, и ее спрятали в шкаф с одеждой.

Появился еще один офицер.

— Они там, внизу.

Почему же все-таки он никак не мог припомнить выражения Сониного лица? Он видел ее черный силуэт, тонкую, светлую шею, шляпку и белое пятно лица. Но больше ничего! Почему?

В офицерской кают-компании за столом сидели трое в зеленых фуражках. Им тоже подали пива. На столе лежала кучка паспортов, и тридцать два человека команды выстроились вдоль стен. Перекличка была как в казарме. Колин листал паспорта, смотрел сперва на фотографии, потом на того, кто подходил к столу.

— Петере!

— Здесь!

Колин делал свое дело медленно и добросовестно. Адиль бей, стоявший последним в ряду, не сводил глаз с черной полоски, в два пальца шириной, вставленной в петлицу, как орденская лента.

— Ван Ромпен!

— Здесь!

Каждому возвращался паспорт.

— Нильсен!

— Здесь!

— Адиль Заки бей!

Мгновенного ответа не последовало. Колин поднял голову и взглянул на опухшее лицо турка, уставившегося на траурную ленточку, не двигаясь, не дыша…

— Капитан Ковелаэрт!

— Здесь!

Вот и все. Вернули паспорт. Его рука чуть было не коснулась руки Колина — и ничего!

Теперь начинался досмотр, команда оставалась в кают-компании.

Моряки расселись кто где. Один из них допил бутылку пива.

— Ну что, старина?

Джон тяжелым взглядом сверлил Адиль бея.

— Ну что — ничего!

Он выдавил жалкую улыбку.

— Видели черную ленточку?

— Да! И глаза его видел. На его месте я бы вас убил.

Как Джон сумел догадаться? Окно в доме напротив, Колин в темноте курит сигареты… Адиль бей прикрепил к стеклам серую бумагу. А этот русский чуть ли не десять раз высовывался из окна, осматривал улицу…

— Мне пора уходить. Желаю удачи!

— Вы еще надолго останетесь в Батуме? Джон посмотрел на него так, как только ему было свойственно, острым и в то же время вялым взглядом.

— Должно быть, навсегда.

— Почему?

Дверь каюты была открыта. За ней виднелась залитая дождем набережная, огни бара вдалеке, а еще дальше угадывались во тьме переплетения грязных улочек.

Джон коротко ответил:

— Привык… Прощайте!..

Колин и его подчиненные спустились по трапу. Колин нес под мышкой портфель. Капитан, проходя мимо него, бросил беглый взгляд на Адиль бея.

Потом началась беготня взад-вперед, подготовка к отплытию, неразборчивые выкрики команд, грохот кабестана и воды, взбаламученной якорной цепью.

Адиль бей стоял на палубе, опершись о поручни. Казалось, мир ожил, зашевелился. Здесь и там вспыхивали огоньки.

Какие-то матросы пробежали мимо него. Время от времени трещал звонок телеграфа, передающего команды в машинное отделение.

То ли шел дождь, то ли это был туман?

Кожа его была влажной, палуба — мокрой. Двигатель стучал все громче.

Рядом мелькнул зеленый огонек, потом красный. Пароход дал три громких гудка и стал набирать скорость. Батум? Его уже не было видно. Пароход обогнул мыс, и позади остались темное небо, впереди были уже горы Малой Азии.

— Капитан приглашает вас к себе. — Стюард ушел. Адиль бей поднялся по лестнице, услышал громкие голоса.

— Войдите!

В каюте горел яркий свет. Неджла в розовой пижаме хохотала, вставляя в граммофон новую иголку. Капитан был в расстегнутом кителе. Стюард принес шампанское.

— Я думаю, вы не откажетесь выпить с нами бокал… Под иглой зазвучало танго, которое каждый вечер играли в баре. Неджла подпевала, делала какие-то па, глядя блестящими глазами на обоих мужчин. Потом села на подлокотник кресла капитана. Потом…

Принесли еще шампанского. Неджла то и дело смеялась. Танцевала, целовала капитана, потом Адиль бея. Тащила танцевать. Время от времени подмигивала ему и в то же время ластилась к капитану. В вырезе пижамы видна была грудь, но Неджла как будто этого не замечала.

Судно равномерно подрагивало. Качка почти не ощущалась, но Адиль бею было не по себе.

Он думал о Соне. Перед глазами вставало только черное платьице, резиновые сапоги, шляпка…

Был уже поздний час, когда капитан поднялся и заявил, что пора спать.

Он пожал влажную руку Адиль бея. Неджла осталась в каюте, и едва дверь закрылась, там опять раздался смех.

Потом задраили иллюминатор. Адиль бей почувствовал тошноту, пробрался к борту, и там его одолели приступы рвоты. Палубные надстройки белели, как молоко, несмотря на моросящий дождь. Все вокруг было черным.