— Родион? — перекидывает на него своё внимание генеральный. — Что они от тебя хотели? Чем угрожали?

— Отец, не нервничай! — звучит в голосе Яна сталь. — Мы обсуждали сугубо деловые вопросы. Возникла проблема, мы обсуждали более безопасный исход, вот и всё.

— Родион? — сверлит лоб парня Барсов-старший.

— Правду говорит. — кивает жалкий обманщик. — Не стоит беспокоиться.

Марк Миронович не идиот. Пытать нас будет по отдельности, а сейчас пока не подкопаешься. Все морды злые, кривые, но выражают явный протест чужого вмешательства.

— Хорошо, временно опустим этот вопрос. — пригвождает он нас многозначительным взглядом. — Родион, больше тебя не задерживаем.

Травицкий корчит довольную мину и напоследок заносчиво на меня зыркнув, бегло сматывается.

— Как вы мне надоели!!! — рявкает Марк Миронович. — Петухи!!!

Наученные горьким опытом даже не пытаемся оправдаться, а все трое молчим в тряпочку. Если хотя бы что-то пискнуть, то начальник обрушит здание.

— Одни нервы с вами, идиотами!! — вскидывает он руки к небу. — Раньше хоть Богатырёв вас сдерживал, а сейчас вообще от рук отбились!!!

Кошусь на надутого Яна и гашу в себе смех.

— Взрослые мужики, а ведёте себя, как не знаю кто! — жестикулирует у нас перед носом директор. — Таких в природе больше не существует! Возомнили себя важными шишками!! Машут тут своими игрушечными пистолетиками, да клешнями размахивают! Ей-богу, слягу раньше времени!! — хватается он за сердце и массирует грудь.

— Пап, ты таблетки выпил?! — нервно вскакивает с кресла Ян.

— Выпил! — бурчит Барсов-старший. — Сядь уже, не маячь перед глазами. — глубоко вздыхает и медленно направляется к двери. — Приведи себя в порядок! Вечером едем к родителям Милы, чтобы вёл себя на должном уровне… — на миг оборачивается и прижигает сына грозным. — И сотри с лица это барскую спесь! Не дорос ещё до меня!

Как только за ним захлопывается дверь, мы одновременно выдыхаем.

— Поздравляю, Березин! Лошок оказался со связями… — делает неутешительный вывод Ян и протирает лицо руками. — Выясняй про Фадееву, потом будем решать.

— Я за. Нужно больше сведений. — поддакивает адвокат.

Как бы не хотелось это оспорить, но загвоздка нарисовалась крупная. Моя Алиса попала в сети, а я даже не предполагаю сути.

Вот и как теперь вытащить из неё информацию?

Захлопнется на замок, тогда вообще её потеряю.

А если беременна… разнервничается ещё…

Уфф, с каждым днём всё веселее.

АЛИСА.

— Ты сегодня тихий… — смотрю вслед поднимающемуся с кровати Березину. — Что-то случилось? — настораживаюсь, когда не вижу улыбки на его лице.

— Нет, мышонок, просто обдумываю рабочие моменты. — не задерживает он на мне обыденного долгого взгляда. — Ещё есть время, полежи пока.

— Приготовить тебе кофе? — напротив, пробуждаюсь окончательно и осторожно шагаю за ним.

— Нет, позавтракаю в офисе. — скрывается в ванной комнате и захлопывает дверь.

От нехорошего предчувствия прирастаю к месту и со сбившимся дыханием перебираю в голове возможные причины внезапной мужской отстранённости. Я почувствовала лёгкие признаки ещё ночью, когда, предаваясь желанию и наслаждению, находясь во власти своего мужчины, я на выдохе произнесла: «Спасибо, что ты такой, Березин…», он вдруг резко остановился и пристально посмотрел в мои глаза долгим вдумчивым взглядом. Пока я в непонимании ждала вопросов или ответов, Игорь нахмурился и молча впился губами в мою шею, яростно набирая темп и забивая толчками все возникшие эмоции.

Может быть, он зол на меня из-за Родиона?

Но я же ничего не сделала… с моей стороны всё предельно честно.

Занята. Влюблена. Неисправима.

Или же…?

Такая ли реакция должна быть на секреты моей семьи?

Отчуждение и закрытость?

Игорь прознал про всю чернь моей прошлой жизни и отпрянул назад? Кто захочет быть хоть на каплю причастным ко всей этой грязи? Кому нужна сломленная внутри женщина с ворохом проблем за плечами?

Сколько бы яркой мишуры вокруг меня не было, содержимое не скрыть. Чем больше прикипаю душой к Березину, тем сильнее боюсь признаться в своей правде.

До дрожи боюсь представить, что вместо восхищения в его глазах увижу жалость. Что вожделение сменится сочувствием и тяга ко мне перерастёт в обычное желание помочь.

«Бедная девочка» — как-то раз назвала меня сердобольная женщина в школьном медпункте, когда свои побои на спине я преподнесла, как ушибы от падения с крылечных ступенек.

Ненавижу эту фразу!

Столько раз я гнала её прочь от своих мыслей, чтобы не проецировать на себя и не ставить на себе клеймо жертвы. Столько раз в мечтах тянулась к жизнерадостному папе, укрывающему меня от невзгод своей широкой спиной и сильными руками, слегка сжимающими мои плечи для ободрения.