Шрифт:
Илья опустил лицо в ладони, коря себя за то, каким же он был идиотом, когда телефон пиликнул вновь.
Он вчитался в текст и расхохотался. Пускай Илона неисправима, но Вика была права!
Глава 6
Когда мне пришел ответ на сообщение, то щеки налились предательской краской. Даже через экран телефона я почувствовала всю ту язвительность, которой истекал Ларионов. Я кинула телефон в стенку. Отдышалась. Во мне не было обиды или злости на Илью, а вот ревности — завались. Ревности и ещё чего-то… собственнического, жадного…
Никогда прежде, даже в отношениях с Филиппом, я не испытывала подобного. Мне хотелось сорваться с места, прилететь в Прагу и отхлестать по щекам эту девушку с обложки журнала, повторяя: «Это. Мой. Мужчина!»
Затем кинуться ему на шею, впиться плотоядным поцелуем в губы. Присвоить. Доказать ему — и себе, — что мне не нужен никто другой.
Я собрала телефон воедино, задумчиво посмотрела на трещину, разделившую экран на две части. Пальцы набрали сообщение быстрее, чем воспротивился разум.
Ляля, послушай! Я не хочу, чтобы ты встречался с этой Марией. Вообще. Никогда!
Почему? У нас разве есть какие-то серьезные отношения?
У нас нет никаких серьезных отношений. Просто… Ты мне ОЧЕНЬ нужен.
Как интересно звучит. А поподробнее?
Поподробнее скажу, когда ты вернешься
Арефьева, я вылетаю через четыре часа. Скоро буду
Я заулыбалась сквозь глупые слезы, которые катились по щекам, затекали за шиворот. Скоро будет! Приедет ради меня. Вырвется из праздничной Чехии в угрюмую Россию. Означает ли это, что я опять подмяла Илью под себя?..
Тем днем время для меня совсем остановилось. Словно жевательная резинка, налипшая на подошву, оно тянулось и тянулось. А затем, когда я совсем извела себя ожиданием, в дверь затрезвонили.
Я открыла щеколду и уставилась на уставшего человека, по которому соскучилась так сильно, что нежность во мне поднималась теплыми волнами от низа живота.
— Привет…
— Угу, — сказал Илья недовольно, переступил порог, оттеснив меня к стене.
— Ты чего?
— Чего?! Илона! Черт возьми, я устал, что ты то гонишь меня как надоедливого пса, то кидаешь очередную кость. У меня не осталось никаких сил. Если ты не уверена во мне или себе, только скажи — я уеду и никогда уже не вернусь. Если у тебя остались предрассудки и сомнения — напомни мне о них. Я должен знать, что мчался сюда не зря. Либо мы окончательно рвем все связи, либо…
Он вжимал меня в стену и смотрел то ли с ненавистью, то ли с обидой. Не понять. В глазах отплясывали черти. Его дыхание обжигало мне шею. Кадык напрягся, и брови сошлись на переносице.
— Ляля, я губительна, и тебе лучше не иметь со мной дел.
— Знаю, — проскрежетал, не отводя взгляда, от которого плавился лед.
— Я разрушаю всё, что мне дорого, а потом страдаю.
— Знаю, — подтвердил без сомнений.
Хм, откуда взялась эта подозрительная покорность? Мог бы и возмутиться ради приличия, мол, ты это делаешь не со зла, у тебя на фоне развода куча предрассудков и прочих странностей. Или зачем он приехал? Чтобы упрекнуть меня в собственной никчемности?
— По мне дурдом плачет. Я проигрываю твоей длинноногой Марии по всем показателям. Но мне без тебя так тошно. Это что-то невообразимое.
— Арефьева, когда, наконец, ты заткнешься?
Его язык оказался в моем рту, не позволив вставить что-то важное и — без сомнения — едкое. В этом поцелуе сплелось очень многое. Наша тоска друг без друга. Все невысказанные признания. Дни, которые мы провели порознь, потому что я в свои тридцать два года не научилась признаваться в чувствах.
Как же хорошо, что в моей жизни появился мягкий и уютный Илья Ларионов, который напомнил, как же приятно любить и быть любимой!
— Ну что, наговорилась? — хрипло спросил Илья, отстраняясь от меня. — Уяснила, что ты нужна мне любой, даже окончательно поехавшей? Я знаю, что тебе кажется, будто я с тобой несчастен. Бываю мрачным, говоришь? Ты не думала что я не замыкаюсь в себе, а ужасно волнуюсь за тебя? Ты поморщишься, а у меня сразу крыша слетает. Думаю, вдруг что-то не то с твоим здоровьем.
— Правда? То есть ты хочешь остаться со мной? — он с тяжелым вздохом кивнул, и я спросила опасливо: — А если я буду себя отвратительно вести?
— Ты всегда себя отвратительно вела.
— Нет. Если я буду невыносима?
— Уже. Арефьева, я догадывался, кого полюбил, и никогда не питал иллюзий на твой счет. Считай меня мазохистом, но ты изначально была нужна мне такой: вредной, несговорчивой. С ребенком или без него — не столь важно. Я сгорал без тебя, честное слово. Даже в тот раз, когда уехал в Прагу, чтобы забыться, везде натыкался на воспоминания.
— Ой… Ляль… помолчи, пожалуйста.
— Ты опять за свое? — возмутился Ларионов.