Вообще-то не я, а Вика, но сути дела это не меняло. Мать Ильи стучала ребром пачки сигарет по столу, задумчиво рассматривала даль за окном.

— Если вы чувствуете что-то к моему сыну, то отпустите его. Я не буду ползать перед вами на коленях или о чем-то умолять. Если любите, сами всё поймете. Если ж нет — Бог вам судья. Жизнь всех рассудит. Кстати. — Она тяжело поднялась и, уже на пороге, обернулась. — Садитесь завтракать. Я приготовила оладьи.

Казалось, этот разговор не может вывести меня из себя. Когда Арефьеву Илону волновало чье-то мнение? Но почему-то дурацкий червячок сомнения точил душу. Он забрался под ребра, крутился, камнем лежал внизу живота.

Вскоре я не удержалась и нашла в социальной сети страничку этой Марии. У неё сохранились фотографии с Ильей. Фотографии, на которых он улыбался так заразительно, что становились видны ямочки на щеках.

Я вспоминала улыбку Ильи рядом со мной, но, хоть убейте, не могла припомнить, когда в последний раз видела эти чудесные ямочки.

Неужели я действительно виновата в том, что он всегда сосредоточен, что меж его бровей залегла морщинка?

Вдруг он пытался обрести своё счастье в Праге, но Вика разбередила в нем старые раны, и Илья сорвался ко мне, бросив ту, которая ему нравилась?

— Я хочу в Россию, — попросила Илью тем же вечером. — Мне здесь плохо.

Ларионов без сомнения согласился, разве что взгляд его потускнел, а кивок получился скорее вынужденным. Или мне уже начинает казаться?

— Я куплю нам билеты на завтра.

— Ты можешь оставаться. — Я положила голову ему на плечо. — У тебя тут только-только наладились дела. Давай так: отправишь меня в Питер, а сам приедешь, как только сможешь.

Он почесал в переносице, борясь и с желанием согласиться, и с необходимостью остаться со мной.

— Илья, так будет правильно, — сказала я жестче. — Куда от тебя денется беременная женщина, которая каждые полчаса бегает в туалет? Правильно, никуда.

— Постараюсь закончить с делами как можно скорее, — сквозь смех произнес Ларионов.

А затем чмокнул меня в кончик носа.

В аэропорт мы приехали на следующий день. Прага провожала меня неизменной моросью. Я уезжала с маленьким чемоданом — остальное должен был привезти Илья. Мы долго прощались в зале ожидания, Ларионов прижимал меня к себе, клятвенно обещая вернуться к концу недели, а я бездумно кивала.

…Моя квартира сохранила запахи Ларионова, следы его присутствия. Пустая. Огромная. Холодная. В ней было невыносимо оставаться. Стоило переступить порог, как стены начали сдавливать, а тишина — доводить до отчаяния. Даже счастливый Пашка не мог вернуть в квартиру уют.

Чтобы не находиться дома, я много гуляла, думала, вспоминала и просчитывала. Мысль-червоточина крепла во мне, разрасталась точно дерево, пускала свои корни в сердце. И настал день, когда мне захотелось набрать вызубренный наизусть телефон и произнести коротко:

— Нам нужно серьезно поговорить.

— О, — как-то рассеянно ответил Илья, — я тоже как раз хотел тебе звонить. Давай, ты первая.

Пасмурности моего голоса он не заметил.

— Нет, начинай сам, — попросила я, понимая, что как только горькая правда выльется наружу, Ларионов перехочет делиться со мной чем-то личным.

— Мне нужно остаться в Праге ещё на несколько недель. Боюсь, если сейчас уеду, потом второго шанса не будет. Ты не обижаешься? Илона?..

— Нисколько. — Я мученически улыбнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Обо мне не волнуйся. Приезжай, как сумеешь. Я буду ждать.

— Ты лучше всех! Постараюсь управиться как можно скорее. А у тебя что случилось?

Я ничего ему не рассказала. Не рассказала о том, какие у нас сложились отношения. Потребительские, злые. Что он мог бы быть счастлив с пражской Марией. Не рассказала о том, какой он сумрачный рядом со мной и какой безмятежный на тех фотографиях. Не призналась, как сильно по мне ударили слова Анны Львовны.

— Ничего особенного. Я думала купить в спальню новую кровать, — сказала первое, что пришло в голову. — Как считаешь?

— И это серьезный разговор? — Ларионов расхохотался. — Бери что-нибудь необъятное. Оно нам понадобится, когда я приеду!

— Целую, Ляля.

— Я тебя тоже.

«Мы не расстанемся, нет, — убеждала я себя. — Просто выдержим паузу. Закончим со всеми делами, отдохнем. Всё обдумаем. А когда Илья вернется, мы поговорим по душам и решим, хотим ли быть вместе».

Я надеялась, что эти несколько недель помогут Илье вспомнить, как свободно дышится без меня. Если раньше я отталкивала его, чтобы не делать больно себе, то теперь боялась за то, что причиню боль Ларионову.