— Простите, — пищит это напуганное создание, вскидывая на Вадима свои огромные оленьи глазищи. — Я не из-за вас…

Тьфу ты, пропасть, вот ведь дрянь ушастая. Вот как её такую — смешную, напуганную, уязвимую — не хотеть и не простить?

— Собирайся, — бросает Вадим, в воспитательных целях сохраняя на лице хмурость. — Здесь тебе лучше не оставаться, место засвечено перед Бариновым, поживешь у меня.

А еще у Вадима дома есть не одна бутылка коллекционного француского вина, и может быть, хоть оно поможет этой дурочке так не трястись при мысли о сексе. Ну, и там, конечно, Дягилев сможет позволить себе однозначно больше, чем тут на кухонном подоконнике.

— А… А Марина? — спохватывается Соня, торопливо стирая с щек остатки слезинок.

— Марину твою привезет Иван, — Вадим проходит в прихожую и надевает свое пальто. Оглядывается на замершую в двух шагах растерянную зайку.

— Ты собираться будешь или нет? — Дягилев смотрит на Соню, и девушка вздрагивает, прикусывает губу и кивает.

— Одеждой не заморачивайся, — мимоходом бросает Вадим, глядя, как она нервно бросается в комнату. — Бери свои документы, ради которых ты так подставилась, одевайся и поехали. Все остальное можно купить, в конце концов.

И еще не хватало оттягивать выезд. У Вадима из-за очередного сексуального облома в ушах шумит морской прибой.

Чем дальше, тем сильнее бледнеет зайка. Но тем не менее — она влезает в какие-то подружкины ботиночки, розовую куртку и снимает с вешалки коричневую сумку на длинном ремне.

— Все?

Девушка кивает снова, по-прежнему напуганная и встревоженная. Вот уж правда зайка, как она есть. Ладно, нужно войти в её положение, у неё одни неприятности следуют за другими. Сейчас войдешь в положение — позже войдешь и в вагину. Дивная поговорка, Дягилев сам её придумал, еще в юности.

— Выходите, я сейчас, только ключи возьму, — Соня выдвигает ящик тумбочки, притулившейся в углу.

Вадим пожимает плечами, поворачивается к двери. Замка было два. Один — с автоматическим защелкиванием, открывающийся изнутри. Нижний — дополнительный сейчас не закрыт. Соня находит-таки ключи в ящике и шагает вслед за Вадимом. Он открывает дверь, и выходит на лестничную клетку.

А потом дверь за его спиной тут же захлапывается…

У меня есть ровно сорок секунд до того, как до Дягилева дойдет, что я не собираюсь выходить. У меня есть ровно сорок секунд, и ни одной мысли, что мне делать дальше.

Дура ли я? Да — дура. И от того, что я сейчас делаю — меня трясет еще сильнее, чем после столкновения с Бариновым. Почему мне кажется, что ничего более отчаянного я в жизни не делала? Даже мои скачки по балконам этому поступку, кажется, уступали.

Гулкий звук удара о дверь заставляет меня вздрогнуть. Не резкий, глухой, какой бывает, если ударить по столу открытой ладонью. Отец частенько так привлекал мое внимание.

— Выходи, — голос Дягилева звучит убийственно. — Выходи сейчас же.

— Нет, — вскрикиваю я так, чтобы он услышал. Вскрикиваю и прижимаюсь пылающим лбом к прохладной лакированной поверхности двери. Господи, что я делаю, что я делаю?

Два ответа на один и тот же вопрос.

Я отказываюсь от предложенной мне помощи и остаюсь в своей исключительно отвратительной ситуации.

Я отказываюсь от мужчины, который реально сводит меня ума. И это никакая не метафора.

Два честных ответа. Боже, скажи, почему мне так хреново? Почему настолько душно, что хочется распахнуть окно и подставить обожженную, насквозь больную душу ледяному ноябрьскому ветру?

— Пять минут назад ты не говорила мне никакого нет. — Вадим умеет говорить настолько громко и четко, что я слышу его из-за двери.

Пять минут назад я была в его плену. Причем не телом, а мозгами, потому что моя душа так и норовила поставить меня перед ним на колени. Боже, как я от этого кайфовала — никакими словами не передать. И никакими словами не объяснить того, что со мной это происходит.

Наверное, я заигралась. Слишком серьезно отнеслась к его игре в Хозяина и его зайку еще с отеля, и мне пора бы с этим завязать, вот только никак не получается. Получилось лишь соскочить в последний момент, и то, сейчас я все равно стою у этой чертовой двери, как будто мой лоб к ней приклеился. И я должна что-то ему сказать, сказать, что я благодарна ему за помощь, но не могу её принимать и дальше. Я должна это сказать, а у меня язык не поворачивается. У меня раскалывается голова, мне сложно дышать, я настолько устала, что стоять-то сложно.

— Соня, ну прекрати, — настойчиво произносит Вадим с той стороны двери. — Выходи.

Его “Выходи” звучит как “Сдавайся”. Нет. Я не могу сдаться. Не имею на это права. Одна только моя фамилия этого права меня лишает. Я хочу, безумно хочу ему сдаться, хочу отдаться в полную власть этого сумасшествия, но…

Что потом?

— Соня, я тебе нужен, — ровно произносит Дягилев, и его голос, усиленный эхом подъезда, звучит как глас небес. — Я знаю, что с тобой происходит, я помогу тебе понять, чего ты хочешь. По-настоящему.