— Вы не можете знать, — отчаянно вскрикиваю я.

— Да ну? — насмешливо откликается Дягилев. — Я не понял, думаешь, что тебе понравилась наша игра в гостинице? Ты ведь до сих пор не можешь прекратить играть по тем правилам. Не хочешь прекращать игру. Внутри себя не хочешь, что бы ты ни говорила. Или, может, я ошибаюсь, и ты меня не хочешь? Ты — еще пять минут назад стоявшая передо мной на коленях? Скажи, тебе ведь понравилось? Ты ведь понимала, как ты передо мной стоишь, и тебе ведь понравилось?

Понравилось ли? Боже, можно я не буду отвечать? У меня трусы и сейчас напоминают о той моей реакции прохладой влажной ткани. Я текла, пока Дягилев ставил меня на колени и целовал. Я текла, как последняя шлюшка, и этому безумию надо было положить конец.

Нет. Я не отвечаю ему сейчас. Я молчу, потому что все, что у меня есть — это сухое дыхание и шершавый, как наждак, неуклюжий язык. Скажи что-нибудь сейчас — и Дягилев поймет, что я вру. И у него появится еще большее оружие против меня.

— Значит, ты думаешь, что сможешь это вынести, да, Соня Афанасьева? — спрашивает Дягилев, и тон его звучит слегка презрительно. — Думаешь, что ты сможешь вынырнуть из нашей с тобой игры и жить дальше?

— Я не выйду к вам, — дрожащим голосом сообщаю я. — Я так решила, Вадим, поймите меня, пожалуйста.

— Что мне понять, Соня? — Как может звучать терпеливый голос палача? Да вот, кажется, именно так, как говорит сейчас со мной Дягилев.

— Я не могу. Стать вашей любовницей не могу, — отрывисто произношу я. — Мой отец…

— Твой отец вышвырнул тебя из дома почти голую, — безжалостно напоминает мне Вадим. — И он что-то не очень торопится тебя прощать и возвращать под свое заботливое крылышко. Даже морду Баринову начистил мой человек, а должен бы — твой отец лично. Может, пора уже перестать плясать под его дудку?

Его голос — сам по себе будто жестокая пытка. Я ощущаю, насколько в эту минуту я перед ним виновата, и это осознание чуть не волной ужаса меня накрывает. Господи, какая шизофрения. Это что? Это вот так люди влюбляются? С гребаного “первого взгляда”? А можно было мне это дерьмо не поставлять?

— Я не пляшу, — измученно восклицаю я, собираясь с силами. — Но вы — его враг. И я для вас — только игрушка. Вы поиграете и выбросите, а я потом даже думать об отце не смогу, потому что будет стыдно.

— Стыдно? — Я не знаю, как он до сих пор дверь не сжег этой своей яростью. — То, что ты меня хочешь, это тебе стыдно? То, что я тебя хочу — стыдно? Выходи, трусиха, или открывай мне дверь. Я тебе сейчас объясню, что такое “стыдно” по-настоящему.

— Нет, — господи, как же сложно это произносить вслух. Как же много внутри этой безумной тьмы, что хочет — хочет упасть к его ногам, хочет виться веревкой в его руках, хочет играть по его правилам. По любым его правилам, лишь бы только принадлежать ему.

Да, я хочу, чтобы он мне показал… Прямо сейчас, здесь — причем я даже не знаю, как он может, но я интуитивно ощущаю — открой я дверь Дягилеву сейчас, и соседям реально придется вызывать ОМОН из-за моих воплей, потому что мало мне не покажется.

Я чувствую это по его голодным яростным ноткам в голосе, мне мерещится даже, что я слышу его хриплое, тяжелое, как у быка, дыхание, что точно невозможно, потому что дверь у Маринки не такая уж и тонкая.

— Нет, — глухо повторяет Дягилев, и моя воспаленная фантазия тут же добавляет, что это звучит как падение ножа гильотины. — Сколько, по-твоему, “нет” я еще согласен выслушать, зайка? Сколько еще шансов тебе дать, чтобы ты поняла, что нуждаешься во мне?

Сколько слов еще нужно сказать, чтобы объяснить? Пока он — Дягилев, а я — Афанасьева, нам нихрена не суждено, кроме того, что уже случилось, к моему сожалению. Даже того, что случилось, достаточно, чтобы устроить моему отцу инфаркт, а если случится что-то большее…

— Хочешь, я расскажу тебе, что будет, если ты еще раз скажешь мне это свое “нет” зайка? — Его четкие слова проникают, не через дверь, они будто вокруг меня, кипят в воздухе, жалят меня, отравляя страхом и искушением.

Я молчу. Я ужасно хочу, чтобы он ушел и отпустил меня. И в то же время я боюсь этого смертельно, до лихорадки, до темных кругов за зажмуренными веками.

Дягилев не ждет моего ответа. Дягилев продолжает.

— Все на самом деле очень просто, Соня, — беспощадно выговаривает Вадим с той стороны двери. — Еще одно “нет” — и я тебе поверю. Поверю, что ты не готова быть со мной ни на каких условиях, что готова оказаться в заднице, лишь бы я к тебе не приближался. Нет, я не уберу своих охранников, Соня, и Баринова по мере сил я буду от тебя отгонять. Возможно, ты все-таки с ним разведешься, некоторое время продержишься на плаву, а через пару месяцев все-таки помиришься с папой, чтобы снова стать его ценным вкладом, который он поспешит “заложить” новому кандидату.