— Ты как, кисуля? Оклемалась? — мягко спрашивает Маринка, поглаживая меня по плечу.

— Вы, наверное, издеваетесь, — недовольно бурчу я. — Один прицепился ко мне с зайкой, вторая с кисулей.

— Ну, прости, дурной пример заразителен, — Маринка самым наглым образом ржет. — Я теперь Ваню только вареником и зову. Достал со своей конфеткой.

— Ваню? — я скосила глаза на Маринку. — Уже Ваню?

— Я тебя умоляю. Называть мужика не по имени-отчеству — тоже мне великое сближение, — Маринка хихикает, с превосходством глядя на меня. — Ладно бы я сына ему родила, вот это было действительно достойно твоего “Уже”.

— За сутки сына родить еще умудриться надо.

С Маринкой хорошо. Хорошо переплетаться с ней пальцами, хорошо ни о чем не думать. Вот она — мой друг. Надежный, неизменный и безумно крутой. Вот сейчас вроде учебный день, и где она? На парах? Нет, тут, возится со мной. А между тем, её за прогул без важной причины наша деканша натянет. Сейчас, без неё, я бы, наверное, помирала от тоски и безысходности.

— Дягилев сказал, что дня три тебе здесь обеспечено, а если ты вздумаешь сбежать и отсюда, то он тебя найдет и все-таки отшлепает. Ему, мол, прям до смерти хочется это сделать.

Самое правильное тут сказать, что он офигел и не пошел бы он на фиг, а я по-прежнему валяюсь головой на коленях у Маринки и давлю дурацкую смущенную улыбку.

Ненормальная я какая-то, вот правда. Ко мне подкатывает пошляк и извращенец, пыль в глаза пускает всячески, а я вроде и не ведусь на ту пыль, но плыву все равно самым лютым образом.

— Три дня, — задумчиво повторяю я.

Три дня тишины, три дня без Баринова. Хорошо звучит. Пока не думаешь о том, что эти три дня мне будет нечем занять, кроме мыслей о произошедшем. Об отце. О Баринове, в том числе. До сих пор паршиво от того, как мерзко все вывернулось наизнанку. Полгода ходил вокруг меня, не совершал ненужных поползновений, держал за ручку, водил на выставки и в театры. А потом…

— Лучше неделю, на самом деле. Так врач сказал.

— За неделю прогулов меня Вознесенская закопает в клумбе. И даром что ноябрь.

— Вот и я Дягилеву сказала, что неделю ты тут не вы держишь, — хмыкает Маринка. — Видела бы ты, как он глаза закатил. Затылок, наверное, увидел изнутри.

Вадим…

Боже, какой же сумбур у меня начинается в мыслях, только при произнесении его имени. Мысленно!

Я помню, что он собирался уйти. Я его заколебала своими выходками. Я не скажу, что это было плохо, это было бы на самом деле, с одной стороны, большим облегчением, с другой стороны, именно Дягилев приводил меня в сознание. Именно он привез меня сюда, а судя по обстановке я пролеживаю бока не в муниципальной больничке, а в очень не плохой частной клинике. Это безумно странно, что он так вокруг меня скачет. И зачем бы это ему нужно, кроме как для развлечения?

— Кстати. — Маринка-коза, все-таки заставляет меня убрать голову со своих колен, спрыгивает с кровати и шагает к тумбочке, выдвигая ящик. — Он убедительно просил передать тебе это.

На кровать передо мной ложится… Угадайте с двух раз, что? Правильно, черная заячья маска. Та самая, которую я забыла в его машине. Та самая, в которой он вывел меня из гостиницы Баринова, ставшей моей ловушкой. Та самая — от вида которой меня начинает колотить жаркая дрожь.

Рядом Маринка опускает картонный прямоугольничек визитки.

Крупным вычурным шрифтом на коричневом картоне вытиснено золотом “ДягилеFF” — а снизу красуется лого сети его ресторанов. На обороте — номер телефона и прочие контакты владельца.

— Звонить будешь? — спрашивает Маринка.

Ужасно интересный вопрос!

Вадим ведь не просто так прислал мне визитку и маску в одно и то же время. Не по отдельности, а именно вместе.

Может быть, я неверно трактую все это, но мне почему-то кажется, что это не простой подарочек. Что-то вроде приглашения в игру и черной метки сразу. Будто Дягилев сам сейчас шепчет мне на ухо хрипло: “Хочешь ли ты стать моей зайкой?”.

И мурашки по коже бегут — от шеи и до копчика, такие раскаленные, такие волнующие. Вот и что мне с этим делать, скажите?

Мои пальцы скользят по гладкой коже, из которой сделана маска, и как назло в голову лезет всякое. Такое, что будоражит, мешает нормально мыслить. Эх. А ведь приличные девочки о таких вещах не думают…

— У-у-у, — Маринка тихонько хихикает, глядя на меня, и я понимаю, что вообще-то щеки у меня пылают от этих мыслей. — Телефон дать?

— Не надо.

Реальность несколько тверже, чем хочется. И мечтать можно сколько угодно, но нельзя — значит нельзя.

— Ну и почему же? — Маринка смотрит на меня, скептически задрав бровь.

— Я не хочу так папу предавать, — неохотно откликаюсь я. Не хочу особенно распространяться на этот счет.

— Ох, Сонька, — Маринка вздыхает и отвешивает мне щелбан. — Знаешь, ты в первый раз сейчас в своей жизни хочешь чего-то сама. Не то, что папа разрешил и порешил, а сама. И ты отказываешься от этого. Как от тех мальчиков, что тебе нравились. От кружков и секций, что тебе нравились. Даже чертов конкур — ты занималась им ради папочки. Ему нравилось. При этом ты же бросила гимнастику, которой заниматься нравилось тебе. Потому что, дай зацитирую: “папа считает, что это неприлично”. Вот и тут. Если ты позвонишь — предашь ли ты отца? Да хрен знает. Ну, предашь. Зато в кои-то веки не предашь себя.