Семнадцать дней.

Я начинаю думать, что приставить ко мне конвоира действительно придумала Эльза.

Неужели папа настолько к ней прислушивается? Хотя мамин кулон же ей подарил. А это уже знак особого отношения. Пятнадцать лет эта безделушка пролежала в папином сейфе, а сейчас внезапно перекочевала к Эльзе. С чего бы это?

И вот как не подозревать в отцовской ревнивую тварь? Она нарочно это делает. Она нарочно надоумила папу лишить меня всякой возможности маневра. Чтобы я не смогла встретиться с Ним. У неё было время с ним, а у меня не было. Как не подозревать, что она попросту ревнует и не хочет, чтобы с Вадимом была я.

И…

Семнадцать дней.…

Сколько времени он еще будет меня ждать? Тем более, что абсолютно не ясно, найду ли я возможность к нему вырваться. Появится ли для него хоть какое-то окно.

Тем более что с его стороны я тоже получаю только тишину. Больше никаких записочек, ничего нет. И с одной стороны — я рада их отсутствию, мне не нужно объясняться перед отцом, с другой стороны — чем дальше, тем темнее меня кроет.

Боже, как меня кроет…

Я не знаю, что там чувствуют “правильные сабы”, а я ощущаю лишь только, что каждый день иссушает меня все сильнее.

Я хочу к нему. Лютым, нездоровым, голодным желанием. Я хочу его ладоней у моих губ, я хочу к его ногам, хочу смотреть на него снизу вверх, стоя на коленях. Это все сильнее походит на манию, и, кажется, я согласна с папой: вряд ли это возможно вылечить.

Мне перестали сниться сны. Первые дни — снились. Непотребные такие сны, полные Дягилева под завязку. Сейчас — стоит прикрыть веки, и меня встречает только темнота. Давящая и выматывающая. Когда просыпаешься утром и не ощущаешь себя отдохнувшим. И в мыслях какой-то адский сумбур.

Мне не место в Теме? Мне не место рядом с Вадимом? Боже, да с какого черта это снова решили за меня? С чего бы это решать какой-то профурсетке?

Я хочу понять это сама.

Почему нельзя?

Мое время уходит. Каждый день — украденная у меня возможность быть рядом с Ним. Разве будет он дожидаться? Когда там есть дофига других, нормальных, с которыми не надо возиться. Что во мне такого офигительно уникального, что я могу ему предложить?

“Ты была для меня”, — так сказал он. Каким лихорадочным удовольствием колотило меня от этих слов. А сейчас — отдается эхом слово “была”.

Сколько нужно, чтобы отойти от инфаркта? Интернет не радует, интернет говорит, что волнения после такого не рекомендованы вообще. Но…До конца жизни вот в таком режиме я не выдержу…

Еще чуть-чуть — и я начну делать фотки Эльзы и выжигать на них ей глаза. Ненависть концентрируется день ото дня все сильнее.

— Соня, ты неважно выглядишь, — замечает папа за ужином после зачета.

Неважно? Давайте честно, я сейчас похожу на мумию. У меня с семнадцати лет не было таких мешков под глазами. И волосы похожи на безжизненную тусклую тряпку.

Увидит меня Вадим сейчас — и точно выберет себе кого-то другого. На кой черт нужна такая страшная любовница?

— У меня сессия, папа, — сухо откликаюсь я.

— Устала? — тон у папы вроде бы даже обеспокоенный. — Ты уверена, что тебе не нужно к психологу? Сессия — сложный период, а у тебя еще и развод стресса добавляет.

Вот честно, развод — самое последнее, что меня сейчас волнует. Если честно, в прошедшем времени есть только один положительный момент — с каждым днем я все ближе к моменту, когда запись о браке с Бариновым в моем паспорте аннулируют к чертовой матери.

— Стрессовый фактор — твой контроль, папа, — огрызаюсь я. Эльза смотрит на меня косо, недовольная моими интонациями, а мне хочется по-детски показать ей средний палец. Честно говоря, с каждым днем сдерживаться становится все сложнее.

— Не перегибай. Я тебя ни в чем не ограничиваю, — отрезает отец.

Ни в чем, да. Теоретически, я могу ходить туда, куда хочу. Вот только практически хочу я туда, куда мне точно нельзя.

Хотя…

Папа ли виноват, что я потеряла голову от его врага?

Сама дура.

— Ну, а если ты недовольна отсутствием личной жизни — подожди до развода, — продолжает папа, — Хоть чуть-чуть пожалей мой имидж. Разведешься, тогда вперед.

Ой, папа, давай серьезно, ты это только сейчас говоришь. Только пока не знаешь, в личной жизни с кем я заинтересована… Да и пара «голозадых солабонов», и ты перестанешь казаться таким добродушным. Я же знаю цену этому всему. Я же «дочь Афанасьева».

— Я не могу с Пашей даже толком сходить куда-то, — возражаю я. — Он привлекает внимание.