– Я бы не позволил им оперировать даже мой труп.

– Прекрасно вас понимаю. – Он положил руку мне на плечо. – Почему вы не хотите, чтобы я назначил вас на следующую неделю? Процедура совершенно безболезненная. Вы тотчас почувствуете себя гораздо лучше.

– А если я не соглашусь?

– Ну… произойдет одно из двух. Вы либо внезапно умрете, либо, если не умрете, нам придется вскрыть вам грудную клетку, сломать большую часть ребер и попытаться сделать операцию на сердце.

– Не уверен, что медицина способна на такое, – пробормотал я.

Он наклонился ко мне.

– Это как понимать?

Я натянул рубашку.

– Хорошо, пусть будет на следующей неделе.

Он бросил взгляд на карман моей рубашки с пачкой «Кэмел».

– Придется отказаться от сигарет.

– Я их не курю.

Он рассмеялся.

– И готов поклясться, вы даже случайно не вдыхаете их дым.

Я встал и заправил рубашку. Врач был на пару дюймов ниже меня. Я взглянул на него сверху вниз.

– Док, ваше умение общаться с больными оставляет желать лучшего.

Он напрягся.

– Это почему же?

– Прежде чем обвинять человека, неплохо бы выслушать его историю.

Он был вдвое моложе меня. Годился мне в сыновья. Наверное, мой тон убедил его в моей правоте. Он попытался исправить положение.

– И зачем же в таком случае вы носите их с собой?

– Чтобы помнить.

– Помнить что?

– Что затвердевшее сердце, в которое вы тычете, когда-то было нежным и умело смеяться, любить и испытывать глубокие чувства. Никакое количество стентов этого не вернет.

За моей спиной булькала кофеварка, в воздухе витал аромат кофе. Налив две чашки, я поставил их перед собой на стол. После чего зажег сигарету «Кэмел» без фильтра и положил ее рядом со второй чашкой. Сигаретный дым смешался с парком, поднимавшимся от кофе.

Закрыв старую зажигалку «зиппо», я провел пальцем по стершейся гравировке. Вспоминая. Затем проколол палец и натощак измерил содержание сахара в крови: оно составило 177. Тогда я набрал в шприц три кубика инсулина и ввел их себе в жировую прослойку живота. Закончив с этим, я проглотил четыре таблетки антацида, пробубнил что-то в адрес чванливых врачей, запил таблетки стаканом молока и закусил печеньем «Орео».

За окном завывал ветер. Ледяной дождь, хлеставший с неба, превратился в косой снегопад. На столе стояла большая банка с завинчивающейся крышкой, до половины наполненная акульими зубами. Я высыпал несколько штук на стол и стал их перебирать. В одной руке зубы, в другой – зажигалка. И то, и другое – воспоминания.

За входной дверью послышалось знакомое поскуливание. Вернулся Роско. Я двинул чашку по столу, чтобы он понял, что я дома; поскуливание стало громче. Еще мгновение – и раздалось знакомое царапание лапой о дверь. Я подвигал стулом, и он снова завыл.

Роско подначивал меня, и я это понимал, это было вполне в его духе.

В здешних местах люди гордятся своими охотничьими собаками-медвежатниками. Не редкость, когда за хорошего медвежатника-призера назначают цену более чем в двадцать тысяч долларов. Да-да. Роско был помесью родезийского риджбека с северокаролинской дворняжкой. Крупный пес. Ростом доходил мне до середины бедра. Длинные стройные ноги, большие лапы, массивная голова, сильные плечи, мощные челюсти. Он мог без устали бегать день и ночь. Риджбеков вывели для охоты на львов в Африке. Но Роско обитал вдали от Африки и в данный момент стоял на улице в снегу и хотел есть.

Я не был хозяином Роско. Я был нужен ему как источник еды и теплого коврика у камина. В мои обязанности также входило по весне вытаскивать из него клещей и вечерами чесать за ушами. Сказать по правде, он обожал целыми днями гоняться за сучками миль за двадцать во всех направлениях, но стоило ему устать или проголодаться, или же ему надоедало одиночество, как он тотчас превращался в позорного слабака, жалобно скулящего под дверью.

Я снова подвигал кружкой и улыбнулся. Он же прижал морду к порогу и шумно засопел в щель под дверью. Скулеж перешел в приглушенный лай. Я отворил скрипучую дверцу шкафа – темп дыхания тотчас удвоился. Я открыл консервную банку, и по ритмическому постукиванию понял: Роско бегает кругами, всякий раз задевая хвостом дверь. Я опорожнил содержимое банки в его миску, разбил сверху два яйца, посыпал сухим собачьим кормом и в завершение сдобрил сливками.

Закончив, я выглянул в боковое окно. Роско стоял перед домом мордой к двери и выл. Я повернул ручку. Вой тотчас же прекратился. Я встал на пороге и приподнял брови. Роско послушно сел и, как локаторы, направил на меня уши.

Я сложил на груди руки – пес улегся на живот, лапы вытянуты вперед, голова поднята. Этот поганец пропадал где-то четыре дня. Понятное дело, что он проголодался. Роско снова еле слышно заскулил. Я отошел в сторону и кивнул. Пес встал, зашел в дом и снова сел, быстро вращая головой и метеля хвостом по покрытому лаком полу. Сначала внимательно посмотрел на меня, затем на свою миску. Я сел, закинул ногу за ногу и кивнул.