И главное, камень светился. Вначале реалист-Степа искал какой-то спрятанный в стене фонарь или лампу, но потом понял — «Голова Слона» светилась сама. Красный свет шел изнутри, с каждой минутой усиливаясь и становясь ярче. Собственно, он не был красным — скорее, красно-фиолетовым. К тому же в глубине то и дело загорались голубые и белые огни — и тогда рубин действительно начинал походить на голову многоглазого зверя. Неровный переливающийся свет завораживал, одновременно пугая.

«Во штука, чердынь-калуга! — думал Степа, разглядывая медленно разгоравшийся красный огонь. — Такой бы камень — да на нужды революции! Тут бы на целое войско хватило, ежели продать…»

Впрочем, подобная мысль показалась ему слишком торгашеской. Вспомнились слова монаха о том, что это не рубин и вообще не камень, да и создан как-то странно — не природой, но и не человеком…

Внезапно Косухин услыхал какой-то звук. Он удивился, прислушался и удивился еще более — играла музыка. Звук был немного резкий и одновременно заунывный, но, в целом, очень красивый. Вначале еле слышная, музыка крепла, заполняя темный храм. И вдруг Косухин почувствовал — стало теплее. Он вдохнул полной грудью — и испугался. Воздух был вязким, плотным, вливаясь в легкие как жидкое масло.

Музыка уже гремела. Послышались резкие, повелительные ноты, и тут внутри огромного кристалла сквозь фиолетово-красное марево проступил темный силуэт. Мгновенье постояв, он неторопливо отделился от кристалла и шагнул вниз. На его месте был уже другой; минута — и этот, другой, тоже был внизу. Одна за другой темные фигуры спускались в зал, выстраивались в две шеренги, образуя широкий проход и постепенно продвигаясь к месту, где лежал Степа. Он хотел рассмотреть странных гостей, но это никак не удавалось — темные фигуры при пристальном взгляде начинали расплываться, таять в плотном густом воздухе. Степа заметил только, что они мало напоминают людей. Руки и ноги были на месте, но большие приплюснутые головы росли прямо из плеч, спины странно сутулились, а на месте лиц было что-то вообще непонятное, не похожее ни на человеческий лик, ни на звериную морду. Постепенно живой коридор начал смыкаться, образуя полукруг, в центре которого лежал связанный Косухин. Камень уже не светил — он кипел огнем, языки пламени вырывались наружу из-под неровных граней, в воздухе повеяло гарью…

«Ждут кого-то, — сообразил Косухин, и тут же понял. — Да, видать, они за мной!..»

Музыка на минуту стала тише. Послышался отдаленный звук десятков труб, пламя в камне забилось, стало белым, и тут сквозь пламя начала проступать высокая бледная фигура. Рост определить было трудно, но этот, вышедший последним, казался великаном. Огромные узловатые руки застыли у пояса. Круглая голова не спеша поворачивалась из стороны в сторону. Странный гость кого-то искал.

И тут Степа, не отрывавший взгляда от кристалла, понял — тот, кто стоял перед ним, вовсе не бел. Это была не белизна, а невыносимо яркий свет раскаленного добела металла. Пахнуло жаром. Огромная нога ступила вниз с возвышения а голова посмотрела прямо на Степу.

То, что явилось из камня, сошло вниз. Сияние стало меркнуть, сменяясь красным цветом, затем начало чернеть. Теперь перед возвышением, где лежал связанный Косухин, громоздилась огромная темная фигура, такая же бесформенная, как и молчаливые караульные по бокам, только там, где у людей бывают глаза, светились — но не два, а три красных огонька…

Музыка стихла. Огоньки смотрели прямо на Степу, и он почувствовал, как по телу медленно разливается холод. Косухин попытался дернуться, но веревки держали крепко, холод сковывал ослабевшее тело, мешая двигаться. Нечто, стоявшее уже совсем близко, медленно приподняло огромную шестипалую лапу. Степа увидел, как темная маска спадает с трехглазого лица, а из-под нее проступает бородатая широкоротая личина, похожая на жуткую клоунскую маску. Огоньки глаз горели торжеством, клыкастый рот весело скалился. Шестипалая лапа тянулась к Степе, она была уже прямо над сердцем, в кроваво-красном свете рубина тускло сверкнули неровные чешуйки, толстые и твердые, словно выточенные из камня…

«Вот мерзота, чердынь!…» — пронеслось в сознании. Холод накатил волной, сердце замерло — и тут где-то далеко, на самом краю земли, резко прозвучал звук рога…

Постовые стояли ровно, изредка переминаясь с ноги на ногу. Третий — высокий, со странной, не похожей на человеческую, головой, кивнул и исчез в глубине одного из проходов.

— Пора! — шепнул капитан.

Один из часовых успел вскинуть карабин. Ростислав выстрелил в упор, резко перевел ствол — но опустил оружие. Пуля, выпущенная из Наташиного карабина, уложила второго на месте. Путь был свободен. Арцеулов оглянулся, убедившись, что выстрелы не привлекли внимания, а затем рванул тяжелую, обитую металлом дверь.

В глаза ударил красный мигающий свет. Капитану показалось, что в зале пожар, но он тут же понял, что ошибся.

— Рубин! — шепнула Берг. — Где же Степан?..

— Осторожно!

Черные тени метнулись к ним. Ростислав еле успел закрыть собой девушку, выставив перед собой ствол карабина. Мельком он успел заметить странную черную фигуру, склонившуюся над кем-то, неподвижно лежавшим на возвышении в центре зала.

— Там Косухин! — Берг тоже увидела, но отвечать было некогда. Что-то черное, извивающееся уже тянулось к ним. Палец Арцеулова нажал на спусковой крючок, но оружие молчало. Он перехватил карабин, пытаясь ударить прикладом, но что-то вцепилось в ствол и цевье, потянув оружие на себя. Краем глаза Ростислав заметил, как Наташа машет перед собой серебряным стилетом, не подпуская тянувшиеся со всех сторон то ли лапы, то ли щупальца.

И тут, казалось, совсем не к месту, Арцеулов вспомнил о подарке Джор-баши. Если эвэр-бурэ и вправду мог помочь, то лучшего момента не найти. Рывок — и карабин упал на каменный пол. Темное щупальце уже тянулось к горлу, и Ростислав, понимая, что терять уже в сущности нечего, выхватил из-за пояса рожок и резко дунул в него.

Трубить он не умел. В юнкерском училище время от времени приходилось играть побудку, но давние навыки успели забыться. Тем внезапней оказался звук — долгий, сильный, неожиданно яркий. Арцеулов вдохнул побольше воздуха и затрубил вновь. Звук рога наполнил храм, гулко отозвалось эхо — и наступила мертвая тишина.