Наташа затянулась и резким движением затушила папиросу, бросив окурок в очаг.

— Никто, понимаете, Ростислав Александрович, никто и ни при каких обстоятельствах не имеет право разглашать название проекта «Владимир Мономах»! Этому меня научили крепко. И если мой дядя в телеграмме позволяет себе намек на «Владимира» — тут что-то не так… В общем, если бы телеграмма была не от дяди, я бы скорее всего осталась с вами и вытащила бы моего Косухина на бал к губернатору…

Внезапно она засмеялась:

— Ну вот, болтаю о всякой пинкертоновщине! А между тем, мне как воспитанной девушке, полагается сегодня думать совсем о другом. Правда, воспитанной девушке не положено делиться такими вещами с посторонними мужчинами, но вы, Ростислав Александрович, у нас вроде старшего в семье…

Арцеулов даже и не думал обижаться. Он вдруг понял, что где-то так оно и есть.

— В общем, мистер Валюженич сделал мне вчера предложение — руки, сердца и прав гражданки Северо-Американских Соединенных Штатов. Мы были в Агре и как раз выходили из Тадж-Махала. Тэд что-то излагал о той бедной даме, ради которой гробница и была выстроена… В общем, со стороны все это выглядело достаточно инфернально, вполне в стиле наших похождений.

— Что мне сказать? — растерялся Ростислав. — Разве что спросить о мсье Гастоне?

— О Гастоне? — Берг искренне удивилась. — Ах да, конечно. Знаете, когда Гастон мне делал предложение, то не преминул заметить, что для него наука всегда останется на первом месте. И что он из древней семьи с устоявшимися традициями, которые я должна буду соблюдать. Впрочем, он неплохой человек…

— Но в Сибирь с вами не поехал.

— Не поехал. Хотя я надеялась. С парижской частью программы вполне справился бы дядя. Впрочем, я не о Гастоне…

— Вы ждали другого предложения? — не сдержался Ростислав и ненароком поглядел на мирно дремлющего Степу. Берг перехватила его взгляд и покачала головой:

— Не ждала. К сожалению. Правда, я слабо представляю себя в роли комиссарши. Придется носить кожаную куртку, маузер и ругаться, как извозчик. Даже для меня это перебор…

Наутро прощались. Арцеулов и Степа проводили уезжающих на маленькую аккуратную железнодорожную станцию. Тэд был весел, заставлял Степу в десятый раз повторять свой парижский и — на всякий случай — американский адреса. А Арцеулову рассказал, как найти в Англии, точнее, в Шотландии его почтенного батюшку. Валюженич-старший работал уже третий год в Абердине, в тамошнем знаменитом университете, по приглашению своего коллеги и друга Вильяма Рамзея.

Наташа молчала и старалась улыбаться. Степе она пожала руку, а Ростислава на прощанье обняли чмокнула в щеку.

Поезд тронулся. Капитан и красный командир еще долго стояли на опустевшем перроне. Возвращаться в свое неуютное пристанище не тянуло, тем более их там никто не ждал, кроме вездесущих полицейских, которые ненавязчиво сопровождали их до самого вокзала.

Несколько дней их никто не беспокоил. Лейтенант Джонс-Джойс-Джоунз укатил куда-то в глушь, где в одной из деревень произошло ритуальное убийство. Как подозревали власти, там не обошлось без запрещенной секты тугов — поклонников страшной богини Кали. Из Дели новостей не было. Лишь однажды пришла телеграмма из Бомбея — Наташа и Тэд сообщали, что благополучно добрались до порта и через час отплывают.

Однажды утром Арцеулов пролистывал купленную им накануне газету и внезапно охнул. Степа вопросительно поглядел на капитана:

— Ты чего?

— Сволочи… — негромко произнес Арцеулов. — Господи, какие сволочи!

Он бросил газету и нервно закурил. Степа с недоумением глядел на разволновавшегося беляка.

— Они… ваши… расстреляли Адмирала. Без суда! Этот ваш Чудов… Знал бы — порешил бы еще тогда!

— Колчака разменяли? — вскинулся Степа. — Ну так, чердынь-калуга, чего еще с ним делать было? Ты, беляк, хоть знаешь, чего ваши творили в Сибири? Знаешь? Небось, когда всю Центросибирь в Олекминской тайге порубали — о суде не думали. А там были ребята получше вашего Колчака! И когда в Куломзине, чердынь-калуга, стреляли каждого десятого! А как целыми уездами пороли? Да твои беляки — зверье, бешеные псы, чердынь-калуга! Похуже всяких оборотней. На вас крови — броненосцы пускать можно, поплывут!

— Я воевал, — сдерживаясь, ответил капитан, — воевал на фронте. Между прочим, защищал народ от ваших Венцлавов, Анубисов и прочей нечисти…

— Защищал! А ты народ спросил? Знаешь, как народ к вашей белой кости относится? Ты бы Маркса лучше почитал, Ростислав. Или товарища Ленина. Это называется классовая борьба…

— Я читал Маркса, Степан. И, наверно, побольше вашего. Интересовался по молодости лет. Но скажите от себя — не от этого бухгалтера — зачем вам нужна эта война?

— То есть? — не понял Степа. — Мы защищаем, чердынь-калуга, завоевания пролетарской революции от таких как ты, недобитков! Мы для чего власть в России брали, а? Потому что Вильгельм приказал? Или погулять решили, чердынь-калуга, как Стенька Разин?

Арцеулов усмехнулся. Он вполне допускал оба эти варианта.

— Не лыбься, беляк! — отрезал Степа. — Власть мы брали для построения всемирной Коммунии! И Россия только плацдарм, понял? А плацдарм, сам знаешь, нужно чистить. РСФСР должна стать крепостью — кто не с нами, эта, тот против нас!

— Вот что я вам скажу, господин красный командир. Кому-то здорово надо отвлечь внимание. А лучший отвлекающий фактор — это война. Ваши же пропагандисты, помните, трезвонили, что Государь начал в 14-м войну, чтобы отвлечь народ от всякой там классовой борьбы.