Перед сном, когда нехитрый скарб путешественников был уже собран, Степа долго о чем-то думал, а затем нерешительно обратился к капитану:

— Слышь, Ростислав, ты это… Чего этот Сингх на меня взъелся? У меня че — лицо такое?..

— Да, не повезло вам, Степан, — мрачным тоном подхватил Арцеулов. — Не повезло! Скоро третий глаз прорежется… Будете знать, как в большевиках ходить!

— Да иди ты! Я с ним по-серьезному… — Степа обиделся и даже немного растерялся. Он уже немало наслушался по своему адресу от несознательных граждан РСФСР, которые еще не в полной мере прониклись идеями единственно верного учения. На «разбойника», «душегуба» и «немецкого агента» Косухин научился реагировать правильно, но демоном его покуда никто не величал. И вот на тебе — причем не где-нибудь, а в Индии, в стране, на которую партия возлагает особые надежды в деле построения мировой Коммунии! Хорош же из него, Степы, полпред Коминтерна!

«Мучайся, мучайся, краснопузый», — злорадно подумал Ростислав. Конечно, на физиономии Степы, кроме многочисленных синяков и царапин, не было ничего инфернального. Но капитан был вполне согласен с господином Ингваром. Очевидно, излучение «Головы Слона» не прошло бесследно. Жрец Кали каким-то образом сумел его почувствовать, чем изрядно смутил себя самого, а заодно и красного командира. Осталось узнать, не оказало ли излучение какого-нибудь более существенного воздействия, но об этом судить было сложно…

Наутро Николай Константинович зашел к ним уже с дорожным баулом — он собирался на станцию, чтобы вместе со своими подопечными ехать в Дели. Впрочем, до поезда оставалось еще больше двух часов. Можно было не спеша перекурить и побеседовать. Ингвар, не бывший в России уже несколько лет, был не прочь расспросить Степу и Арцеулова, чтобы узнать новости сразу из двух источников — «красного» и «белого».

Косухин, почувствовав себя в привычной роли, принялся разъяснять заблудившемуся вдали от родины интеллигенту смысл грандиозных преобразований, которые начала Партия в бывшей Тюрьме Народов. Специально для Николая Константиновича он припомнил то, что прочитал в «Правде» как раз перед поездкой в Сибирь — о создании под эгидой оплота революционной культуры Пролеткульта особых школ по обязательному обучению юных пролетариев живописи и скульптуре, а также о создании решением Реввоенсовета в каждой дивизии кружков по изучению сольфеджио. Слово «сольфеджио» Степа выучил еще тогда, чтобы в дальнейшем использовать для агитации.

Ингвар был действительно сражен. Он растерянно переспросил, всех ли юных пролетариев будут учить живописи. Получив категорический ответ: «Всех!», лишь покрутил головой, сраженный, видимо, масштабами социалистических преобразований. Вдогон Степа рассказал о строительстве нового важного центра — петроградского крематория, где будут наглядно демонстрировать новый большевистский подход к культуре захоронения. Теперь окончивших свой трудовой путь пролетариев можно будет утилизировать в двадцать пять раз быстрее, чем прежде. Цифру «двадцать пять» Степа также выучил для последующей агитации, и она произвела явный эффект.

Крематорий стал последней каплей. Ингвар вздохнул и откровенно признался, что отстал от быстро мчащейся вперед жизни. Косухину оставалось лишь успокоить растерявшегося перед величием Революции интеллигента, указав на новые горизонты, открывшиеся в нынешнее время для художников — пролетариев кисти; в том числе — оформление массовых празднеств и «Окна РОСТА».

Ингвар растерянно развел руками, признавая свою отсталость в данном важном вопросе, но Арцеулов, наблюдавший эту сцену со стороны, не мог не заметить усмешки, промелькнувшей на лице художника. Она не была злой — Ингвару определенно нравился молодой комиссар, агитировавший его на создание пропагандистских лубков на тему разгрома Колчака или экономии керосина.

— Да-с, — подытожил Ингвар. — Явно отстал от жизни, господа. Признаюсь, господин Косухин, в последние годы у меня имел место явный, выражаясь современным языком, уклон. Все, знаете, Индия или Тибет, предания здешних…

— …мракобесов, — подсказал Степа.

— И иные недостаточно идейно выраженные занятия…

Он протянул небольшой портретик Степы, который успел набросать между делом. Красный командир Косухин был изображен отчего-то в гусарском кивере и с кинжалом в зубах. Все синяки и царапины на Степиной физиономии были зафиксированы с величайшей точностью.

— Спасибо, Николай Константинович! — Косухин и не думал обижаться. — Вы эта… прямо как наши товарищи из РОСТА… Ну, чисто Каледин вышел!

Ингвар поклонился, пообещав по возвращении в Россию немедленно записаться в загадочное РОСТА.

Между тем Арцеулов, укладывавший то немногое, что еще осталось из их имущества, внезапно наткнулся на вещь, о которой уже начал забывать.

— Господин Ингвар, — обратился он к художнику, — я рассказывал вам об этом. Взгляните…

И он протянул собеседнику эвэр-буре, подарок командира Джора. Художник осторожно взял рог в руки и поднес к свету.

— Господин Валюженич говорил, что это — точная копия рога Гэсэра, — наконец, проговорил он. — Признаться, не уверен. В разных источниках я видел изображения трех типов этого рога. К тому же ваш выглядит как-то очень ново. Впрочем…

Он достал блокнот и стал быстро набрасывать изображение рога. Глаза его прищурились, карандаш летал, словно наделенный своей отдельной жизнью. Рог на бумаге, как успел заметить любопытный Степа, получался как настоящий, даже с тенью.

— Постараюсь где-нибудь использовать, — Ингвар тщательно сравнивал рисунок с оригиналом. — Вам, господа, перешлю вашу часть гонорара, ежели, конечно, найдется покупатель на всю эту мистику… В Дели я покажу вам портрет Гэсэра…