Мария развивает наступление. Указывая пальцем на обломки стула, она грозно говорит:

— Ты за это заплатишь! Ясно?

— Но-но, потише, — бурчит великан. — Это не ваше.

Но он отступает, сломленный ее напором и собственным конфузом.

— С тебя взыщут пятьсот долларов, через суд! — шумит Мария. — Ты вломился в чужой дом!

Великан возмущенно оборачивается с порога, однако не выдерживает характера. И, махнув рукой, в полном беспорядке, вперевалку ретируется.

А Мария, как только его шаги забухали вниз по лестнице, защелкнула дверной замок, повернулась к Шерману и громко, заливисто расхохоталась.

— Видел… как… он… грохнулся… на пол?.. — давясь от хохота, с трудом выговаривает она.

Шерман недоуменно хлопает глазами. Правду она сказала. Они-животные разной породы. Марии вполне по душе такая жизнь. Ей нравится драться. Сцепилась с этим чучелом. Драка в джунглях, как она говорила. А ей хоть бы хны. Хотелось бы ему сейчас тоже посмеяться с упоением над этой смехотворной историей. А не получается. Даже улыбка и та не вышла. Чувство такое, будто рассыпались стены, ограждающие его место в мире. И всякие немыслимые личности получили доступ в его жизнь.

— Трраххх! — повторяет Мария, плача от смеха. — Черт! На видеопленку бы заснять! — Тут она замечает скорбное лицо Шермана. — В чем дело?

— Как ты думаешь, что это было?

— В каком смысле — что?

— По-твоему, зачем он сюда явился?

— Хозяева его послали! Помнишь, письмо я тебе показывала?

— А разве не странно, что…

— Жермена платит всего триста тридцать один доллар в месяц, а с меня берет семьсот пятьдесят. Этот дом — с пониженной квартплатой, разницу возмещает муниципалитет. Они бы рады ее схватить за руку и выставить отсюда.

— Но тебе не кажется странным, что они выбрали время… именно сейчас?

— Именно сейчас?

— Может быть, конечно, я не в себе, но ведь сегодня, когда появилось это… в газете?..

— В газете? — Тут до нее наконец доходит, о чем он толкует, и она говорит с улыбкой:

— Шерман, ты и правда не в себе. У тебя навязчивый бред. Ты это понимаешь?

— Возможно. Но мне тут видится очень странное совпадение.

— И кто же, по-твоему, его прислал, если не хозяева дома? Полиция, что ли?

— Н-ну, не знаю… — Действительно бред какой-то, сознает Шерман и робко усмехается.

— Полиция пошлет такого чудовищного, колоссального, жирного, безмозглого хасида шпионить за тобой?

Шерман свешивает свой йейльский подбородок до самых ключиц.

— Ты права.

Но Мария подходит к нему, пальчиком за подбородок поднимает ему голову и, заглянув в глаза, улыбается так нежно, как никогда еще ему не улыбалась.

— Шерман. («Шууман».) Ты думаешь, всему миру только и есть дела что до тебя? Всему миру только ты и нужен? Ничуть. А вот мне нужен.

Она берет в ладони его лицо и целует в губы. В конце концов они оказываются на диване, но на этот раз ему пришлось попотеть. Когда человек испуган до полусмерти, у него все не слава богу.

Ночь Шерман проспал урывками и к восьми часам был уже в «Пирс-и-Пирсе». Совершенно измочаленный, хотя рабочий день еще даже не начинался. Операционный зал — как кошмарное видение. В восточные окна бьет невыносимо яркий солнечный свет… извиваются силуэты… по бесчисленным экранам компьютеров бегут радиоактивно-зеленые цифры… молодые Властители Вселенной, не ведая ни о чем, орут в телефонные трубки:

— Плачу два!

— Да, а как насчет предельного срока?

— Упали на два пункта!

— Какого хрена! Подожженный шнур не выключишь!

Даже Роли, бедный неудачник Роли и тот на ногах, телефонная трубка прижата к уху, губы быстро-быстро-быстро шевелятся, карандаш отбивает дробь по крышке стола. Молодой Аргуэльо, король пампасов, разговаривает по телефону, развалясь на стуле, ноги враскоряку, муаровые подтяжки переливаются всеми цветами радуги, поперек смазливой физиономии — широкая ухмылка. Накануне он отхватил куш в Японии с казначейскими. В зале об этом только и разговору. Чертов латиноамериканец купается в славе и так весь и сияет, сияет, сияет от самодовольства.

Больше всего Шерману хочется сейчас смыться в «Йейль-клуб», попариться в жаркой бане, а потом растянуться на кожаном массажном столе, чтобы массажист хорошенько наломал ему кости. И уснуть.

На столе у Шермана — записка, помечена «срочно»: просьба позвонить в Париж Бернару Леви.

За четыре компьютера от него Феликс трудится над правым ботинком неприятного долговязого юнца по фамилии Алстром, только два года как из Уортона. Алстром что-то бубнит в телефон. Ну, бубни, бубни, мистер Алстром. Феликс… «Сити лайт». Сейчас свежий номер уже должен быть в киоске. Надо бы посмотреть, и хочется, и страшно.