— Так… А нельзя ли немного яснее? Расскажите, что случилось.

И только тут Шерман неожиданно сознает, что этого ему как раз больше всего и хочется! Хочется исповедаться перед кем угодно, хоть бы и перед этим лощеным педерастом, компаньоном его отца. Никогда он так ясно не понимал, что представляет собой Фредди Баттон. Он играет в серьезной адвокатской фирме «Даннинг-Спонджет» роль эдакого профессионального душки, и к нему сплавляют всех вдов и наследников вроде Шермана, у которых, по общему мнению компаньонов, больше денег, чем проблем. Однако другого исповедника к его услугам сейчас нет.

— У меня есть знакомая, Мария Раскин, — начал он. — Жена некоего Артура Раскина, который нагреб кучу денег неизвестно на чем.

— Слышал о таком, — кивает Фредди.

— Я в последнее время… — Шерман подыскивает правильные слова, — довольно много виделся с миссис Раскин. — И, поджав губы, смотрит на Фредди. Его взгляд договаривает: «Да, вот именно. Обычная нечистоплотная интрижка».

Фредди понял и кивает.

И Шерман после еще одной краткой заминки пускается в подробный рассказ о давешней поездке по вечернему Бронксу. При этом он следит за лицом Фредди, готовый прочесть на нем осуждение или — хуже того! — злорадство. Но видит только дружеское участие, размеченное кольцами дыма. Он больше уже не презирает Фредди. От души у него отлегло. Яд изливается наружу. О, мой исповедник!

Продолжая рассказ, он начинает испытывать совсем другое чувство: безотчетную радость. Приятно быть героем такого захватывающего приключения. И он уже опять гордится, — так глупо гордится! — что дрался в джунглях, что победил. Он красуется, он на подмостках, он главный герой. На лице у Фредди дружеское, участливое выражение сменяется… восхищением…

— Так что вот, — заканчивает Шерман. — Как мне теперь себя вести, ума не приложу. Надо было, конечно, сразу же заявить.

Фредди откинулся на спинку кресла, устремил глаза вдаль, глубоко затянулся сигаретой. А потом снова поглядел на Шермана и успокоительно улыбнулся.

— Ну, из того, что вы рассказываете, ясно одно: в том, что пострадал молодой человек, вашей личной ответственности нет. — Вместе со словами изо рта у него одно за другим вырываются облачка дыма. Ну, кто еще так умеет? — Речь может идти о вашей доле ответственности, как владельца машины, за незаявление, и может встать вопрос об оставлении места происшествия. Это я должен буду уточнить по кодексу. Они могут также выдвинуть обвинение в нападении, поскольку вами была брошена покрышка, но едва ли ему дадут ход, ведь у вас были очевидные причины считать, что покушаются на вашу жизнь. Замечу, что происшествие такого рода вовсе не исключительное, как вы, по-видимому, думаете. Знаете Клинтона Дэнфорта?

— Нет.

— Всегда очень корректный. Похож на капиталиста, как их раньше изображали на карикатурах, знаете, в шелковом цилиндре. Так вот, однажды вечером Клинтон и его жена ехали домой… — И Фредди начинает рассказывать о том, как у машины его достославного клиента заглох мотор в Куинсе, посреди Озонового парка. Шерман просеивает сыплющиеся слова в поисках зернышка надежды для себя. Но потом догадывается, что просто у Фредди опять сработал рефлекс обаяния. Секрет светского шарма состоит в том, чтобы по всякому поводу рассказывать забавный аналогичный случай, желательно — из жизни именитых людей. А этот эпизод с Дэнфортами — по-видимому, единственный за всю его двадцатипятилетнюю адвокатскую практику, хоть отдаленно касающийся нью-йоркских улиц.

— …черный с полицейской собакой на поводке.

— Фредди, — Шерман уже опять говорит сквозь зубы. — Мне нет дела до вашего жирного приятеля Дэнфорта.

— Как вы говорите? — Фредди поражен и хлопает глазами.

— Мне сейчас не до него. У меня серьезная проблема.

— Конечно, конечно, прошу меня извинить. — Голос Фредди звучит мягко, умиротворяюще, и притом сокрушенно; так говорят с помешанным, если он начинает горячиться. — Я ведь только хотел показать, что…

— Не надо мне ничего показывать, выбросьте сигарету и скажите ваше мнение.

Фредди, не отводя глаз от лица Шермана, гасит в пепельнице окурок.

— Хорошо. Скажу вам мое мнение.

— Я не хотел быть грубым, Фредди, но вы же понимаете.

— Понимаю, Шерман.

— Курите, ради бога, если охота, но не отвлекайтесь.

Узкие кисти вскидываются в знак того, что сигарета — это не важно.

— Словом, так, — говорит Фредди. — Вот мое мнение. По-моему, в главном, что касается нанесения увечья, на вас ответственность не лежит. Против вас могут выдвинуть обвинение в том, что вы покинули место происшествия и не уведомили полицию, это не исключено. Как я уже сказал, мне тут надо кое-что уточнить. Но думается, это ничем серьезным вам не грозит, при условии если нам удастся установить, что события развивались именно так, как вы мне сейчас изложили.

— Что значит — удастся установить?

— Понимаете ли, в этой газетной публикации меня беспокоит одно: она слишком далеко отступает от фактов, описанных вами.

— Да, я знаю. Ни слова о другом… о другом парне, который подошел ко мне сначала. И о перегороженной мостовой, и о том, что дело было на въезде. Они называют местом происшествия Брукнеровский бульвар. Но это было вовсе не на Брукнеровском бульваре и вообще ни на каком бульваре. У них получается, будто парнишка… отличник учебы… черный святой… переходил себе через улицу, ни о чем худом не помышляя, и вдруг едет какой-то белый расист в роскошном автомобиле, на ходу сбивает его с ног и уносится дальше. Идиотство все это! «Роскошный автомобиль», «роскошный автомобиль», а это всего только обыкновенный «мерседес». Да теперь «мерседес» — все равно что раньше «бьюик».