– Серьезно?

Парень недоверчиво покосился на пса, а потом вновь поглядел на папу. Тот остановился в проходе и запустил большие пальцы в широкие карманы.

– Серьезнее некуда.

– Не выглядит он больным.

– Перед тобой красуется.

– Вот как.

– Может, прогуляешься с ним?

– С ног валюсь. Потом как-нибудь.

Папа коротко пожал плечами, пробормотал что-то еле слышно. Кир напрягся, но не стал переспрашивать и поплелся к себе в комнату. В глазах отчего-то рябило. Он надавил на них пальцами, потом вспомнил про линзы и резко опустил руку. В его спальне до сих пор стояли раскладной диван и компьютер столетней давности. На черной клавиатуре скопился слой пыли, а нетронутые детские энциклопедии притаились на деревянных полках книжного шкафа. Парень остановился на пороге, изучая забытые вещи, брошенные воспоминания, и почувствовал, как в глубине души образовалось нечто тяжелое и колючее. Он хотел было сделать шаг, распахнуть шторы, включить свет, но не мог шевельнуться. Перед ним проносились одна за другой вспышки из детства, старые, потертые выкройки из памяти, о существовании которых он даже не подозревал. Стало не по себе. Парень нахмурился, бросил рюкзак на диван и вернулся в коридор.

– Я передумал, – прикрикнул он, спускаясь быстрым шагом по скрипучей лестнице.

– Передумал? – донесся голос отца из кухни.

– Пройдусь с Джамбо. Его поводок…

– Там же, где и всегда.

«Разумеется», – подумал Кирилл и нашел ошейник в позолоченном комоде. Комод родителям на свадьбу подарили какие-то родственники. На нем скромно примостились несколько рамок с фотографиями. На одной из них Кир хмуро пялится в камеру на выпускном. Мама тогда порядком надоела, заставляя позировать на фоне школы и праздничных шаров. Кир шмыгнул носом, присвистнул и ничуть не удивился, когда Джамбо послушно, правда, до страшного медленно, подошел к нему, стуча толстыми лапами.

– Хороший пес, – отрезал он, фиксируя ошейник. Достал сигарету, устало зажал ее в зубах, а потом еще раз проверил, чтобы поводок хорошо держался за металлический крючок.

– Что говоришь? – вновь заголосил отец.

– Я пошел.

– Что?

– Пошел я. Не закрываю.

Удивительно, как несколько лет превращаются в несколько секунд. Кирилл захлопнул за собой дверь, остановился на крыльце и поглядел в аспидное небо, пребывая в полнейшем замешательстве. Широкое и бесконечное, оно тянулось над крышами домов и было точно таким же, как и десятки лет назад. Собака. Вечер. Запах никотина и тишина, о которой в большом городе только мечтают. Казалось, Кир совершил квантовый скачок и вынырнул в далеком прошлом. Он невольно усмехнулся и покачал головой. Не верилось, что он стал таким сентиментальным и рассуждал о вечном и незыблемом, подобно кисейной барышне из бульварного романа.

– Идиот, – смеясь, фыркнул он, зажал сигарету между пальцев и ленивой походкой побрел вдоль улицы.

В родном городке почти ничего не изменилось. Зелени стало меньше. Парень неторопливо рассматривал знакомые переулки, лавочки, балконы и наслаждался спокойствием, чем-то похожим на исцеление. Воздух был свежим, почти сладким, свет рассеянно кружил рядом с фонарными столбами и не лез за отведенные рамки, бесспорно уподобляясь людям. Пес кряхтел и поглядывал на хозяина, словно не верил, что тот бредет рядом, а Кир изо всех сил, точно одержимый, сумасшедший, старался быть здесь и сейчас. Здесь и сейчас.

«Отосплюсь, – думал он, – и отредактирую несколько текстов. Но сначала отосплюсь».

Не передаваемая словами усталость душила его, будто чьи-то пальцы. Мысли, старческие, нелепые, атаковали голову, вмешивались в душу. В свои двадцать три года он валился с ног, как избитый жизнью восьмидесятилетний старик. Что сломило его, что его так разочаровало? Он не болел, не умирал, но эмоционально выгорел, как кислород в космосе. Исчез, будучи здесь. Пропал, не уходя. Он ничем не отличался от прохожих. Его взгляд был направлен прямо, а ноги ступали твердо. Но глазами боли не увидишь. То, с чем Кир имел дело, сидело глубоко внутри и раздирало в клочья остатки мужества, и как бы много сигарет он ни выкурил, этого монстра не брал никотин.

– Кирилл? – внезапно раздался мужской голос, и парень в недоумении остановился. Даже в линзах он паршиво видел в темноте, так что ему пришлось прищуриться. – Ничего себе!

Из черного квадрата на свет выпрыгнула долговязая, жилистая фигура. Молодой человек с такой же широкой улыбкой, как у Чеширского кота.

– Поэт вернулся в город!

– Женя?

Кир вскинул брови, разглядев в незнакомце своего бывшего одноклассника – Ситкова.

Куртка нараспашку, светлые волосы все так же адски вьются. Девчонки ему завидовали, а парни его безбожно стыдили, но с хорошей компанией не страшны грубые шутки. Женек как раз имел такую, а Кирилл являлся ее неотъемлемой частью.

– Ты когда приехал? – воскликнул Женя и радостно обнял друга, будто они не молчали на протяжении пяти, а то и шести лет. От него пахло мятной жвачкой. – Чего не написал?

– Не успел.

– Черт меня подери.

– Не начинай. – Кир криво ухмыльнулся. – Мне и от отца хватает ностальгической чуши.

Ситков прихлопнул в ладони. Глаза у него были узковатые, но такие яркие, внимательные, что казалось, будто он смотрит сквозь человека, видит все его грешки и мысли. Видеть он, конечно, ничего не видел. Возможно, догадывался, но никогда серьезными вопросами не задавался. Не лез, так сказать, за ограничители и избегал липких чувств. Да, он именно так отзывался обо всем, что вызывало судороги сердечной мышцы: липкое дерьмо.

– Куда путь держишь? – выгнув брови, поинтересовался Женек и скрестил на груди руки.

– Прогуливаюсь.

– С этим чудищем?

– В яблочко, Шерлок.

– А завтра что планируешь?

Кирилл неопределенно пожал плечами. Сигарета жгла пальцы. Он в последний раз сделал затяжку и выкинул окурок, отчего по асфальту поскакали миниатюрные рыжие искры.

– Поработать хотел.

– С работы приехал работать?

– Вроде того.

Давний друг улыбнулся:

– Понятно.