Создание полугосударственной - когда Империи принадлежал бы контрольный пакет акций, а остальные доли свободно продавались бы на рынке - корпорации, обладающей монопольным правом экспорта зерновых, разом решало все наши беды. На собранные от частичной приватизации средства можно было и организовать переселение крестьян на целинные земли, и создать опытные селекционные станции, выстроить сеть элеваторов и амбаров, выучить целую армию агрономов и заказать на отечественных заводах современную технику…

В теории все это смотрелось исключительно привлекательно. А на практике - требовало провести целый ряд кардинальных реформ. Начиная с отмены выкупных платежей и перехода на новую систему налогообложения, до изменений в Уголовные Уложения Империи и смены приоритетов в таможенной политике. А еще нужно было совершить настоящий переворот в умах образованной части населения страны. Убедить, что занятие торговлей и производством - это труд вполне достойный и, больше того - полезный для Державы. Что недобросовестные,компрометирующие все сословие, дельцы рано или поздно будут наказаны по Закону. И наоборот - те из негоциантов, кто ведет дела честно - люди достойные, государством и Государем уважаемые и поддерживаемые.

Понимаете теперь к чему тут мельница, построенная несчастным Фейгиным и доставшаяся прямо-таки каноническому купчине-крохобору Овсянникову? Она, согласно нашему замыслу, должна была позволить сыграть гамбит. Стать той самой фигурой, которую жертвуют, дабы заполучить игровое преимущество. В данном случае, на волне тщательно организованного общественного возмущения, Государь должен был пойти навстречу народным чаяниям и обнародовать Манифест о введении в Державе целого пакета новых давно готовых реформ, так или иначе затрагивающих хлебную тему. Это была самая очевидная и главная цель операции. Так сказать - основной слой. Конечно же, были и другие…

Однако было чрезвычайно важно, дабы момент "жертвоприношения" наступил именно в нужное время, и случился непременно "благодаря" преступному умыслу самого хлебного короля. Степану Тарасовичу, устами одного из его же приказчиков, внушили мысль, что идеальной развязкой в этом затянувшемся противостоянии с Кокоревым, стал бы какой-нибудь несчастный случай, в результате которого мельница прекратила бы существование. И уж совсем будет хорошо, если перед катастрофой предприятие будет еще и застраховано. Тогда и много о себе возомнивший москвич останется с носом, и мошне Овсянникова прибыток выйдет. А чтоб не полагаться на случай или Божий промысел, и, тем более, не брать на душу грех смертоубийства - на мельнице постоянно проживали работники с семьями - страховой случай только выглядеть должен был несчастным. На мельнице затеяли ремонт паровой машины, из противопожарных емкостей слили воду, хлеб из амбаров тайно переместили, а людей перевели на работы в другие места.

Конечно, едрешкин корень. В нашей большой деревне эти приготовления, как бы Овсянников не старался, ни для кого тайной не были. И нужно было иметь невероятную веру в силу взяток и личного влияния, чтоб надеяться на то, что рукотворный пожар сойдет с рук.

Тем не менее, забегая вперед, скажу: мельница сгорела. Степан Тарасович имел наглость в тот же день явиться в интендантское управление военного округа и заявить, что готов и впредь выполнять взятые обязательства по поставкам муки, только не с этой мельницы, а с других. В силу постигшего его несчастья, так сказать.

А вечером следующего дня, в палаццо купца явились строгие господа из следственного отдела прокуратуры во главе с Кони и Книримом - лучшими следователями. Миллионер встретил "гостей" при полном параде: в генеральской, с алым подбоем, шинели и с орденом. Хлебный король был готов к чему годно, кроме банального обыска. По результатам которого, купец оказался под арестом и, очень скоро - судом.

– Да вы шутить изволите?!
– ревел раненным медведем здоровенный купчина.
– Меня под стражу?! Первостатейного именитого купца под стражу?! Нет, господа! Руки коротки Овсянникова под стражу брать! Осьмнадцать мильонов капиталу! Под стражу?! Нет, братцы. Не видать вам того!

А мне в руки досталась пухлая пачка с росписями когда, кому и сколько в военном ведомстве подносил Овсянников чтоб безболезненно обделывать свои делишки.

Фотокопии документов о царящем среди интендантов мздоимстве я при первой же встрече передал Милютину. С комментариями. Что-то в том смысле, что не стоит выносить мусор из избы на всеобщее обозрение - то есть на суд общественности. А я лично, искренне полагающий министра человеком самых честных правил, уверен, что с паршивыми овцами в своем стаде глава военного ведомства справится и сам.

Этакий тонкий намек на толстые обстоятельства. Мол, со мной куда выгоднее дружить, чем враждовать. Тем более что в околоармейские дрязги я влезал крайне редко, и всегда исключительно по делу. Ну согласитесь, уж кому как не мне знать, каким путем станет развиваться военная наука в будущем?! Так что у меня было не только административное, но и моральное право. А после пожара на Обводном канале - еще и рычаги воздействия на министра. Оригиналы-то овсянниковских бумаг остались в сейфе, а честное имя Милютина у меня в руках. Фотографирование документов прежде не практиковалось, так что тут мы с Варешкой были пионерами. Как показало время, к немалой пользе для дела.