– Что это, папа, - Александр, водя по пачкающимся типографской краской листам тонким, словно бы полупрозрачным пальчиком, прочел:

– Le Zenith. Аэростат. Что это, папа?

В статье значилось, что трое отважных французов, господа Кроче-Спинелли, Сивель и Тиссандье, на аэростате под названием "Зенит", поднялись до высоты в восемь тысяч шестьсот метров. Экипаж установил новый мировой рекорд, однако полет закончился трагически. Не смотря на заранее приготовленные баллоны с кислородом, все трое воздухоплавателей потеряли сознание, и когда аэростат приземлился, выяснилось, что в живых остался лишь месье Тиссандье.

– Наверняка они замерзли насмерть, - прокомментировал только что прочитанную вслух заметку я.
– Там наверху, сын, чертовски холодно.

– Видно, эти господа о том не ведали, - заметила, отрываясь от бумаг Наденька.

– Они просто не спросили папа, - обрадовался Саша. И тут же добавил на немецком.
– Мой папа знает все!

– Это совсем не так, - принялся отнекиваться я.
– Совершенно все ведает только Господь Всемогущий.

– Значит, вы, папа, будете сразу за ним, - нахмурил бровки пятилетний малыш.
– И ежели те воздухо… Как?

– Воздухоплаватели.

– Да-да. Если бы они вовремя спросили бы папа, верно, ныне были бы живы.

– Ты веришь, что твой отец дал бы им дельный совет?
– притворилась неверующей Надя.

– Сам Государь не чурался советами отца, - угрюмо, оторвав глаза от очередной книги, ввернул Герман.
– Что приличествует императорам, инородцы должны за великую честь принимать.

– И что бы Главный Советник Императора, - супруге удалось голосом так расставить акценты, что все в зале, даже девушки горничные, обирающие сухие листья с комнатных растений, поняли ее сарказм.
– Сказал бы отважным французам?

– Чтоб одевались потеплее, и завязывали шарф?
– предположил Саша. С шарфами у мальчишки были особенные, неприкосновенные отношения. Что деталь одежды, что малыш взаимно отталкивались, какими бы узлами не завязывали одно на другом.

– Нет, - отсмеявшись, сказал я продолжающему ждать ответа младшему.
– Сказал бы, чтоб бросали маяться дурью. Аппараты легче воздуха - это тупик. Будущее за аэропланами.

– Аэро-пла-на-ми?
– по слогам повторил за мной Саша, и его глаза загорелись от любопытства.
– Что это такое?

И я, невольно заразившись исходящим от его маленького, теплого тела азартом, тут же свернул из газетного листа простейший самолетик. Ну и, коротко замахнувшись, отправил это первое в России оригами в полет через всю гостиную.

– Что-то в этом роде, - пояснил я хлопавшему от восторга в ладоши Саше.
– Только большой, с пилотом и мотором. Так, чтоб можно было взлетать и садиться, как того пожелаешь.

Вот так. Сердечко младшего моего сына было покорено раз и навсегда. Очень скоро дом превратился в аэродром для сотен, или даже тысяч свернутых из бумаги, склеенных из дощечек или вырезанных из картона планеров. Менделеев, осенью явившийся ко мне в дом с предложением финансово поддержать его исследования высших слоев атмосферы с помощью пилотируемых шаров с герметично закрытой гондолой, был, мягко говоря, ошарашен. А когда шестилетний пацан авторитетно заявил великому ученому, что аппараты легче воздуха представляются ему никчемным баловством и что тому следует заняться аэропланами, Дмитрий Иванович был сражен наповал.

Это я все к тому рассказываю, что скучать, дома сидючи, мне не приходилось. Было конечно чувство, что пока я отдыхаю душой в семейном окружении, держава, быть может, медленно катится в какую-нибудь очередную пропасть. И каждое утро, распахивая шелестящие листы важнейших в империи газет, все высматривал признаки начинающегося падения. И не находил. Потому как Регентский Совет занимался чем угодно, только не экономикой государства. Анатолий, несколько раз приезжавший к нам на ужин, рассказывал, что, дескать, и комитет министров-то ради решения каких-либо важных вопросов не собирался ни разу.

Наконец, к Пасхе ближе, стали известны имена шестерых вельмож, кои до шестнадцатых именин цесаревича должны будут помогать регенту управлять огромной страной. И четверо из шести были вполне предсказуемы, и лично у меня их присутствие в Совете не вызывало сомнений. Согласитесь, странно было бы, если бы Великих князей Владимира Александровича, Константина и Николая Николаевичей отстранили бы от власти. Ну и вдовствующая императрица Мария Федоровна тоже не зря торговалась с Александром. И хотя Ее императорское величество и без этого официальный опекун и воспитатель наследника престола, но хотелось-то датчанке реальной власти, а не почетного титула.

Оставшиеся двое господ, как мне представлялось, были плодом компромисса интересов Великих князей. И были явным показателем политического веса членов императорской фамилии. Потому как назначение членом регентского совета фельдмаршала Барятинского откровенная пощечина князю Константину. А вот кто предложил и сумел-таки продвинуть кандидатуру практически отстранившегося от дел после денонсации Парижского трактата, канцлера империи, князя Горчакова - большой вопрос. В обществе "стального" министра, не смотря на все причуды и увлечения молоденькими "племянницами", уважали. В салонах злобно шептали, что и герцогу Николаю Лейхтербергскому не зазорно жениться на давешней любовнице великого дипломата, красавице Надин Акинфовой. Так сказать, этакая вот замысловатая у герцога дорога в память потомков. К словам канцлера прислушивались, и на основе его мнения формировали свое. Знать бы еще, в чьей именно партии он главная скрипка!