В этом отношении, то, что полномочным послом японского императора выступал настоящий военно-морской адмирал, я посчитал хорошим знаком. Тем более такой прогрессивный, как Эномото Такэаки.

В возрасте двадцати шести лет будущий командующий флотом сёгуната, дабы обучиться премудростям военно-морского дела и ознакомиться с западными технологиями, был отправлен в Нидерланды. За пять лет Такэаки сумел не только выучиться на флотоводца, но и освоить английский и голландский языки. Что говорит о весьма гибком разуме этого примечательного человека. Европейские языки вообще трудно даются жителям Юго-Восточной Азии. Некоторые сочетания звуков в японском языке, к слову сказать, вообще отсутствуют. Однако, слушая практически правильную речь посланника, этого и сказать было нельзя.

На борту купленного в Голландии военного парохода, Эномото вернулся в Японию прямо накануне реставрации Мэйдзи, в шестьдесят седьмом. А уже в следующем году, после капитуляции Эдо силам союза Саттё, отказался сдаться, и увел подчиненные ему корабли – восемь пароходов - на Хоккайдо. Конечно же, это были самые современные, самые сильные суда всего военного флота сёгуната.

Прямо накануне Рождества на острове была провозглашена первая в Азии республика Эдзо, а адмирал Такэаки избран ее президентом. Однако уже в мае следующего года верные Мэйдзи войска вторглись на Хоккайдо и в битве за Хакодатэ разбили силы молодой республики. Остров вернулся под управление императора, а первый и последний президент Эдзо отправился в заключение.

Эномото Такэаки был помилован лишь в семьдесят втором. Новое правительство нуждалось в грамотных и инициативных специалистах. Путь от подозрительного и потенциально неблагонадежного морского офицера до вице-адмирала японского императорского флота Эномото проделал всего за два года. А на третий уже выступал полномочным посланником в Российской империи.

Такая вот удивительная Судьба у человека с совершенно заурядной внешностью. Таких вот «эномото», среди кавалерийских офицеров – гордая осанка и лихо закрученные усы - с татарскими корнями, через одного. Тем не менее, как и всякая иная экзотическая диковинка, японский адмирал пользовался неизменным успехом в салонах столицы. Но, как-то не всерьез, как мне казалось. Словно ряженый в мамелюка мальчик арап, или даже мартышка в искусно сшитом костюмчике пажа, вызывающий чувство умиления и удивления находчивостью хозяев. В головах наших вельмож даже самой мысли, что этот азиат в мундире морского офицера с незнакомыми наградами может быть действительным командиром нешуточной, по меркам Дальнего Востока, военной силы, появиться не могло. А уж о том, что всего тридцать лет спустя флот этой карикатурной империи может здорово наподдать военно-морским силам одной из Великих европейских держав, и подавно.

Благо меня, отягощенного послезнанием, этакое легкомысленное отношение к японскому послу не одолевало. Больше того, считал, что обеим нашим странам будет полезно сблизиться, насколько только возможно. И в свете потенциально возможных грядущих событий, и, что особенно важно – учитывая наличие обширных и мало заселенных владений Российской Империи на Американском континенте. В Японии же уже сейчас жуткое перенаселение, и наверняка найдется сотня тысяч семей, готовых переехать в богатый, но не особенно приветливый край. Со сменой подданства, конечно. Зачем нам на Аляске огромная толпа никак не контролируемых иностранцев?

В общем, у меня на дальневосточного соседа были обширные планы. Что вызывало вполне закономерный интерес к посланнику, который он как человек не глупый отлично видел. Особенно, когда мое, демонстративно серьезное, к адмиралу отношение так ярко контрастировало с мнением света.

Забавно, но при всей репутации фрондера и ниспровергателя основ, при всем относительно высоком положении в обществе, мне, тем не менее, не по чину было принимать японца у себя дома. Немца там, или какого-нибудь француза – всегда пожалуйста. Явление английского посла на пороге дома старого генерала Лерхе наделало бы изрядного шуму в свете, но и только. Австрияк, в силу некоторой недружественности, никуда не приглашался и сам никуда не ездил. Посланник молодой итальянской монархии вообще был чуть ли не душой светского общества Петербурга. А вот японец или, скажем, какой-нибудь принц полумифического Таиланда – табу.

К представителям экзотических государств относились с изрядной долей осторожности, хотя бы уже потому, что попросту не знали, как себя с ними вести. Какая фраза, жест или даже предложенная к столу пища может обидеть или оскорбить этих непостижимых людей? И не приведет ли это к полному разрыву дипломатических отношений?

Эномото Такэаки посещал некоторые избранные приемы в особняках столичных вельмож только в сопровождении представителя МИД и обязательно с переводчиком. Согласитесь, довольно проблематично побеседовать о действительно важных вещах с человеком, постоянно окруженным группой господ, основной тревогой которых было «как бы чего не вышло».

Пригласить же адмирала к себе в присутствие, тоже было как-то non comme il faut. От сношений с иностранными подданными и иными государствами кабинет гражданского управления империей был уволен. И даже, как морской министр Граббе, запросто таскавший коллегу из страны Восходящего Солнца на Адмиралтейские верфи, я сделать был не в состоянии. Оставалось обмениваться с посланником поклонами на приемах. Ну и слать посланнику письма мне никто запретить не мог.

В общем, на приеме в честь подписания важного международного документа, я и надеяться не мог на свободное общение с адмиралом. Признаться, и желания особого не испытывал. Нет, разумом-то, быть может, и стремился, а вот душа моя, в тот вечер, была далека от нужд двух тихоокеанских держав.

Снова приболел Сашенька. И снова доктора бессильно разводили руками. Мальчишка метался в лихорадке, а врачи решительно не отыскивали для этого причин. Который уже раз. И снова наш домашний доктор, Валерий Васильевич Акинфеев, предлагал уповать на Господа, и на неуемную жажду к жизни, пылающую в сердце моего младшего сына. Сердце разрывалось от жалости, но даже я, с теоретическими знаниями в медицине обычного обывателя из двадцать первого века, ничего поделать не мог.

Оставалось лишь быть где-то рядом, чтоб в часы, когда малышу становилось несколько лучше, подержать его худенькую ладошку. И рассказывать сказки. Вот уж никогда бы не подумал, что смогу вспомнить такую бездну занимательных детских историй...