— А что впереди?

— Впереди. Позади. У всех у нас впереди… Сейчас надо сделать маленькую операцию.

— Это что? Что это — маленькую?

— Здесь вот, Романыч, разрезик. Введем катетер и вытащим тромб.

— Опять реанимация, наркоз?..

— Нет, нет. Разрезик вот такусенький. Под местной. Всю операцию разговаривать с тобой буду. И опять сюда. Это даже не операция, а скорей перевязка с разрезиком.

— А дальше?

— Ну Лев! Что ты спрашиваешь? А со мной что дальше будет? Когда мой приступ начнется? Сегодня мы с тобой должны быть как огурчики.

— А вливания будем продолжать? Курс лечения продолжите?

— А как же! Давай, Маратик, иди распоряжайся — пусть операционные моются. И его пусть берут, чего время тянуть. Пойдем.

Нас сменила Рая.

— Иди, Марат. Посмотрим. Тромб-то уберем. Но почему он?.. То ли мы что-нибудь не так сделали, то ли внизу все закрыто. Как ты думаешь, можно Виталика взять на операцию? Пусть хоть из-за стекла посмотрит, чем папаня занимается. Ты ответственный дежурный сегодня, у тебя разрешения спрашиваю.

Сын шел рядом, притихший, как кролик. Ему все было, велико: зеленая операционная пижама, халат, пожалуй, только шапочка была впору. Мы с ним стали совсем одинаковые. Я подумал, он в последний момент испугается, нет, пошел.

В операционной его оставили за стеклом, чтоб смотрел оттуда. А то еще упадет. О такой возможности я его не предупреждал. Некоторые в операционной не выдерживают, в обморок падают. Даже иные будущие крупные хирурги в студенчестве заваливались. Кто от вида крови, кто от страха и напряжения, кто от тоски, наверное. Почему-то никогда не слыхал, чтоб кто-нибудь потерял сознание на корриде или на соревнованиях по боксу, а на мой взгляд, у нас в сравнении с теми зрелищами — балет просто. Девочек попросил, чтоб последили за сыном. Если придется ампутировать, пусть уведут. Все указания дал, еще раз на его глазах руки помыл по всем правилам, по инструкции.

Я правду говорил Златогурову. Мы сделали маленький разрезик под местным обезболиванием, и всю операцию шел у нас с ним разговор по делу и не по делу. Под конец Лев совсем успокоился, что называется, ручной стал.

Временами поглядываю за стекло на Виталика. Забавно он выглядит: колпачок до бровей, маска закрывает нос, в глазах испуг и любопытство. В конце операции его даже к столу подвели ненадолго.

Сосудистый протез зашивают малюсенькими иголочками, там и стежочки малюсенькие — плохо видно. Вообще я читаю, оперирую без очков, но когда приходится шить такими иголочками, особенно если сосуды ниже уровня колена, пользуюсь очками. Они у меня всегда в операционной лежат.

— Дмитрий Григорьевич, никогда тебя в очках не видел. — Романыч тут же подал голос.

— Это, Романыч, только при очень мелкой работе. Блоху, например, подковать.

— Я, пожалуй, побольше блохи буду, а?

Порядок. Сейчас опять в эйфорию впадет.

— Побольше. Но ты у нас после операции прыгать должен, а блоха после Левши уже не прыгала.

— Ну? Разве не прыгала?

— А ты перечитай.

— Я совсем не читал. Просто знаю с детства, еще читать не умел, а уже знал.

Я подумал, что многие, Левшу поминающие, Лескова не открывали. Надо подсунуть Виталику, пусть почитает.

Разрезик на сосуде зашили ниточка к ниточке. Хорошо! У кого-то в рассказе… или в кино Раневская говорит: «…пушинка к пушинке». Вот и у меня — ниточка к ниточке. Все работает — кровь идет своим путем. Все путем! И Лев совсем ожил:

— Ну спасибо тебе, Дмитрий Григорьевич!

— Подожди со спасибом. Не развилась бы инфекция. Не люблю я ранних повторных операций.

Это я пенку дал. Про инфекцию не надо бы. Вот он, минус местного обезболивания: ляпнешь в горячке, а больной тут как тут — ушки на макушке. Мысль изречена — первый шаг к событию… Не дай бог.

— Первый раз, что ли, повторная у меня?

— И то верно..

Принесли снимок. Вроде все хорошо. Жизнь покажет. Вернулись с Виталиком в кабинет. Переоделись. Молчит. Я ожидал: «Здорово, пап!» — или подростковое нигилистическое: «Ну и что?!» Посмотрим, кто первый не выдержит.

Златогуров был уже в палате. Зашел к нему с сыном. Пусть посмотрит на результат. Лев меня встретил бурно:

— Дмитрий Григорьевич, все прекрасно! Чувствую, нога теплая. Уж не сын ли ваш?

— Именно.

— Папа у тебя молоток! Раечка, возьми в тумбочке шоколад.

— Не надо ему ничего, Лев. Какой шоколад — он уже вырос. Мы просто зашли попрощаться.

— Спасибо тебе, Дмитрий Григорьевич… Да что говорить… Отдыхайте. Весь выходной испортил вам.

— Перестань, Лев Романович. Если у тебя все нормально и вопросов нет, мы пойдем.

— Вопрос один, Дмитрий Григорьевич: чего ждать теперь?

Вопрос в точку. И для него и для меня главный. Будем лечить и надеяться. Кто кого. Пока нога сохранилась. Пока он еще работник, директор еще… А там посмотрим.