Шрифт:
— В каком отказе? — ничего не понимая, переспросил Изя.
— Мать твою! Ты что, ничего не понял? — затравленно, диким голосом заревел Левит, и Изя испугался, впервые услышав в его голосе хрипы. — Мне отказано в выезде. Я — изгой. Рефьюзник, — произнес он повое для Изи слово. — Приезжай, — повторил он.
И Изя, наконец-то все поняв, быстро произнес:
— Да, конечно, сразу после работы.
Женька был уже пьян, но все равно выпил с Изей, не расставаясь с гитарой, которая обычно спокойно висела над его кроватью, и, коротко обрисовав ситуации», тоскливо запел:
Всю ночь за стеной ворковала гитара,Сосед— прощелыга крутил юбилей,А два понятых, словно два санитара,А два понятых, словно два санитара.Звая, томились у черных дверей.Он пел о каком-то щелкунчике, простофиле, ввязавшемся в чужое похмелье, и о двух рядом сидевших королевах, которые бездарно курили и корили себя за небрежный кивок на вокзале и второпях не сказанное слово.
— Я плевать на них хотел! Мною командовать они не будут! Я сво-бо-ден! Да, да! Сво-бо-ден! — попил Женька, размахивая указательным пальцем и чуть ли не тыча им Изе в лицо. — Нас гнали из страны в страну, как убойное стадо, били Хмельницкий, Пилсудский и еще две сотни пидорасов, но мы хрена! Мы никогда не были и не будем рабами!
Он плакал, пил, и Изя тоже вместе с ним плакал и пил, и с каждым новым стаканом обиду вытесняла дикая злость: как, по какому праву ОНИ смеют решать, что и как кому делать, где жить и кем работать?!
Наташа приехала к Женьке очень поздно, встревоженная, что его до сих пор пет на Гайдара, и, зная уже об отказе, спокойно произнесла, убирая стаканы п пустую бутыль:
— Успокойтесь, мальчики, еще не вечер! Пока петух не прокукарекал три раза, рано еще петь амеи. Не мы первые, не мы и последние. Будем пробиваться. Вплоть до ЦК!
Женька немного успокоился, повесил гитару п грустно сказал:
— У нас могут отобрать все. Все. кроме внутренней независимости. Мы еще посмотрим, кто упертее и непреклоннее, — и, закурив сигарету, зло добавил: — Пусть сперва отсосут у пожилого ежика. В Булонском лесу.
— А эти песни ты как, сам сочинил? — спросил Изя, восхищенно глядя на Левита, за которым ранее не наблюдал подобных талантов. — Когда успел?
— Нет, — улыбнулся Женька дремучести Парикмахера, — это Галич. Стыдно не знать.
— Кто он?
— Поэт, драматург, композитор, — кратко ответил Женька. — Что еще? Диссидент.
— А… — стал припоминать Изя. Да, он читал о каком-то грязном поэте Галиче, высланном из страны за сочинение антисоветских пасквилей.
— Если хочешь, я могу дать тебе почитать его стихи, — вынул Женька из глубины шкафа самодельно переплетенный сборник машинописных текстов и положил перед Изей на стол.
— Нет, спасибо, в следующий раз, — отшатнулся Изя от антисоветского сборника. — Мне пора домой. Шелла будет волноваться.
Женька вызвался проводить его до трамвайной остановки, и по дороге Изя как-то неуверенно попытался предостеречь его:
— Лучше бы ты держал дома порножурнальчики, чем эти стихи. Классно написаны. Все как есть. И о Сталине и о лагерях. За душу берет. Но нужно ли тебе все это? Вдруг загремишь ни за что ни про что…
— Не дрейфь, старик. Мир делится на тех. кто готов слепо идти в газовые камеры, но выиграть лишний день, и на тех, кто готов с голыми руками лезть на танки. Я для себя все решил, — и неожиданно запел на всю улицу:
Я выбираю Свободу,Но не из боя, а в бой.Я выбираю свободуБыть просто самим собой.Изя не рад был уже, что затеял на улице этот бесполезный разговор. Оглядываясь по сторонам, он с величайшим трудом перевел его на нейтральный треп о бабах, дождался трамвая и, нетерпеливо вскочив в него, облегченно прокричал из закрывающихся дверей:
— Пока! Хорошо посидели! — помахав на прощание рукой.
Домой Изя так и не добрался. На следующей остановке в трамвай вошла Оля Кириленко, которую он не видел уже лет пять. Изя настолько обрадовался встрече (как, впрочем, и она, оказалось, расставшаяся год назад со Славиком), что вместо того, чтобы сойти на первой станции, он доехал с ней до Красного Креста, а затем зашел на пять минут попить кофе и, добавив к выпитому вину рюмочку коньяку, неожиданно для себя остался до утра.
Секса между ними никакого не произошло. Ну, попили кофе, расслабились, ну, легли вместе спать, но ведь больше, ей-Богу, ничего не произошло. Так что чего Шелла па другой день, ни слова не говоря, выставила Изю за дверь, заранее приготовив для такого случая чемоданчик с теплыми вещами, понятия не имею.
После давно пережитой истории с Оксаной Изю хоть и тянуло иногда на подвиги, но случались таковые только в мечтах, после очередных Женькиных рассказов о его восхитительных победах.
«Человек предполагает, а Бог располагает», — размышлял Изя. стоя с чемоданчиком перед своим домом, после вполне заслуженного скандального выдворения за дверь.