Шрифт:
На квартире его обнаружены копии дипломного проекта, которые хранились в архиве политехнического института. Мало того, что эти листы он украл из архива, перечертил, указав в штампе другую фамилию. Это чертежи спецстанка для изготовления деталей военного производства. Тема проекта закрыта и разглашению не подлежит. Так что здесь все зависит от следствия. Или вкатают ему шпионаж, а тогда делом его займется КГБ, пли подделку документов… И тогда разбираться с ним будет милиция. Все зависит от него. От его поведения. И ее, в том числе.
В доме, кстати, найдены копии черновиков других дипломов, антисоветская литература и грязная порнуха. Так что идите, Наталья Яковлевна, домой и не рыпайтесь раньше времени. Мы вас вызовем.
Неожиданно для всех Женьку освободили через неделю.
Он ни с кем из друзей не хотел видеться, закрылся на Гайдара и запил. Выпив в первый же вечер в одиночку бутылку водки, он признался Наташе, что сломался.
— А что мне оставалось делать?! Следователь дал четкий расклад. Или шпионаж и десять лет тюрьмы, пли три года за хранение антисоветской литературы, пли пять лет за подлог документов и мошенничество. Я бы стерпел все. Клянусь! Ты же видишь, что все шито белыми нитками. Гнусная провокация! Но эти подонки сказали, что Вовке осенью идти в армию. И ждет его стройбат. Но моему выбору: полярный круг или среднеазиатская пустыня. А там, намекнули они, дедовщина. Парень может и не вернуться. Ты понимаешь, что эти суки со мной сделали?! В моих, оказывается, руках, и только в моих, жизнь сына. Раньше я сомневался, когда мне рассказывали, не верил, но теперь я точно знаю, они и Корчного шантажировали сыном, требуя, чтобы он сдал Карпову матч в Багно! Помнишь, писалось в газетах, что перед последней игрой Корчной с опозданием вышел на сцену и начал материть Карпова? Мне рассказывали, что перед игрой ему позвонили в номер: 'За твою несговорчивость в прошлой партии сын твой находится сейчас на допросе с пристрастием". Корчной и сорвался… Но у него на копу чемпионское звание. А у меня? Только моя честь?! ''От вас мы ничего не требуем, — вежливо убеждала меня эта падла, видя, что я сломался на сыне, — вам не надо никого закладывать и сообщать нам, что было раньше. Мы и без вас имеем достаточно в нашей среде информаторов. Живите, как жили. И отвечайте иногда на наши вопросы…" Сволочи!! Наташа, что я должен был делать? — плакал он.
– Шиздец. Мне полный шиздец! Я пли Вовка!
— Ты дал подписку? — мягко спросила она, обнимая его за плечи.
— Дал! Дал! Дал! — дернулся он. — Я никого не заложил еще, поверь мне. Но я в жопе! Как я должен вести себя, если через неделю они вызовут меня и попросят навестить Нисензонов?
— Но ты же можешь отказаться… — робко произнесла она, вновь пытаясь его обнять.
— И тогда они эту расписку покажут всем! И нее будут знать: Левит — стукач! Сука!…
— Может, переедем в другой город? — предложила она. — Найти обмен на Одессу несложно.
— Куда от них скроешься?! Куда?! Вовке-то в армию: Они четко сказали: Одесский военный округ и служба в Тирасполе или стройбат хер знает где. Из которого он не вернется.
Три дня Женька плакал и пил, ни с кем не желая видеться, и три дня Наташа и Вова поочередно находились с ним дома, стараясь не оставлять его одного…
На четвертый он успокоился. Перестал пить. Снял даже со стены гитару. И весь день мурлыкал, меняя интонацию, две строки: ''Не обещайте деве юной любови вечной на земле…''
Вечером он заговорил о родителях, об отце, умершем от рака лет десяти назад, о маме… Вспомнил, как она собирала ему в школу завтрак. Какие пекла коржики…
Взял фотоальбом и показывал его Вовке.
— Вот дедушкса, военный летчик… А вот бабушка в форме военврача…
И пел: «Не обещайте деве юной любови вечной на земле…»
Предложил Наташе пойти с ним завтра на кладбище убрать родительские могилы. Затем передумал: «Давай в воскресенье». И вновь взял гитару.
Девять граммов в сердце.Постой, не зови.Не везет мне в смерти.Повезет в любви.Наташа обрадовалась: кризис прошел.
— Надо залечь на дно, — тихо убеждала она его, — отойти от всего. Может, и обойдется. Вовка, дай Бог, поступит и институт. Возьмем учителей. Ты его поднатаскаешь, а там военная кафедра. Глядишь, и отвертелся он от армии. Надо продержаться полгода. Он поступит, — горячо убеждала она его.
Женька улыбнулся и, как тихо помешанный, промолвил: «Не обещайте деве юной любови вечной на земле…»
Ночью она резко вскочила с постели, нащупав вдруг рядом с собой пустоту. Рванула на кухню. В ванную… Он висел на ремне, привязанном к водопроводной трубе…
Рядом лежала размашисто написанная записка:
"Простите, но выхода другого не было. Я не смогу ЖИТЬ В конфликте со своей совестью. Мужем был плохим. Может, хоть отцом оказался хорошим.
Наташенька! Через год выходи замуж и прости. Удастся уехать — бросайте все. Я люблю вас и никому не хочу новых страданий. Так будет лучше. Прощайте".
Из Женькиных новых друзей па кладбище никого не было. Опасаясь за сына, Наташа скрыла смерть от всех, сообщив только ближайшим родственникам и Шелле с Изей. И все последующие дни, не давая уснуть, навязчиво крутилось в мозгу ее, сверля и высверливая остатки душевных сил, предсказание последнего дня: «Не обещайте деве юной любови вечной на земле…»
Счастливые семидесятые.
Во второй половине семидесятых годов все жители Одессы, не замечая припалившего им счастья, стали белыми людьми. Но даже если, по словам дотошных наблюдателей, они в белых штанах не ходили, это ройным счетом ничего не значило, ибо если без ехидства и зубоскальства внимательно к ним присмотреться, то каждый житель города, какого бы цвета штаны ни надевал — все равно оставался бы в белом фраке, бабочке и, как вы уже догадались, в белых штанax.