Она вскинула светлые брови — похоже, мой аргумент прозвучал неубедительно. И все-таки Гейлис пожала плечами и протянула мне ступку с пестиком.

— Все, что угодно, лишь бы угодить подруге, — протянула она, закатив глаза, порылась на полках и выбрала бутыль с зеленоватым содержимым. На этикетке изящным почерком было написано — Экстракт перечной мяты.

— Пойду дам Артуру лекарство, а заодно посмотрю, можно ли что-нибудь сделать для этого мальчишки. Только имей в виду — возможно, я уже опоздала, — предупредила она. — А уж раз к этому приложил руку наш туповатый священник, он-то потребует самого строгого приговора. Но я все равно попытаюсь. А ты пока потолки розмарин — это отнимает целую вечность.

Она ушла, а я схватила пестик и стала машинально толочь и тереть, почти не обращая внимания на то, что из этого получается. Закрытое окно заглушало шум дождя и толпы, они просто сливались в единый угрожающий шелест. Я, как любой школьник, читала Диккенса. И других, более ранних авторов: описания безжалостного правосудия тех времен, применяемого ко всем правонарушителям независимо от их возраста и жизненных обстоятельств. Но одно дело — находясь на безопасном расстоянии в одну-две сотни лет, читать истории о том, как детей «по закону» вешали или калечили, и совсем другое — спокойно сидеть и толочь травы, в то время как подобное происходит прямо у тебя под ногами.

Решусь ли я вмешаться, если приговор для мальчика окажется слишком жестоким? Я переместилась вместе со ступкой к окну и выглянула наружу. Толпа заметно выросла — по Хай Стрит подходили еще люди, привлеченные сборищем. Новоприбывшим сначала возбужденно выкладывали подробности, потом они смешивались с толпой, и все больше лиц с ожиданием поворачивалось к дверям дома.

Я смотрела вниз, на толпу, терпеливо стоявшую под дождем в ожидании приговора, и внезапно кое-что поняла. Я, как и многие другие, ужасалась сообщениям из послевоенной Германии: историям о депортациях и массовых убийствах, о концлагерях и о том, как там сжигали людей. И, как и многие другие, я задавала себе вопрос: «Как немцы могли это допустить? Они не могли не знать, не могли не видеть грузовики, заборы и дым. Как они могли стоять в стороне и ничего не предпринимать?» Что ж, теперь я знала, как.

В данном случае дело даже не шло о жизни и смерти. А покровительство Каллума, скорее всего, не допустило бы нападения на меня. Но вот я стояла тут и представляла себе, как выхожу наружу, одинокая и беззащитная, чтобы противостоять толпе солидных и добродетельных сельчан, алчущих наказания и крови, которые могут рассеять скуку повседневного существования — и мои руки, охватившие миску, стали скользкими от пота.

Человек стал стадным животным в силу необходимости. Со времен первых пещерных жителей люди — слабые и беззащитные, но достаточно сообразительные — выжили только потому, что объединялись в группы, поняв, что их сила — в численности. И это знание, которое они впитали за века с материнским молоком, и лежит в законе толпы. Ибо выйти из группы и остаться одному, чтобы противостоять ей, в течение бесчисленных тысячелетий означало для осмелившегося на это одно — смерть. Чтобы выстоять против толпы, требуется нечто большее, чем простая отвага; нечто, лежащее за пределами человеческих инстинктов. А я боялась, что не обладаю этим «нечто», и стыдилась этой боязни.

Мне показалось, что прошла вечность прежде, чем дверь снова открылась и в комнату вошла Гейли, как всегда, хладнокровная и невозмутимая, держа в руках кусочек угля.

— Нам придется профильтровать отвар, — бросила она, словно продолжая разговор. — Думаю, мы пропустим его через уголь, завернутый в муслин. Так будет лучше всего.

— Гейли, — нетерпеливо сказала я. — Не испытывай меня. Что там с подручным кожевника?

— А, это. — Она небрежно двинула плечом, но в уголках ее рта заиграла лукавая усмешка. Потом Гейли перестала притворяться и расхохоталась.

— Жаль, что ты меня не видела, — хихикала она. — Я была ужасно хороша, и мне не стыдно в этом признаться. Вся из себя женственная доброта, и подобающая жене забота, и чуть-чуть материнской жалости. «Ах, Артур», — начала изображать она, — «если бы наш с тобой союз был благословлен» — вообще не так уж много шансов, если бы меня кто спросил, — сказала вдруг Гейли, сбросив на минутку трогательную маску и мотнув головой в сторону полок с травами, — «ах, что бы ты чувствовал, мой ненаглядный, если бы твоего сына вот так схватили? Нет никаких сомнений, что мальчика толкнул на воровство исключительно голод. Ах, Артур, неужели ты не найдешь в своем сердце милосердия, ты, дух правосудия?» — Тут Гейли плюхнулась на табурет, заливаясь смехом и колотя себя кулаком по ноге. — Какая жалость, что тут нет театра и негде играть!

Шум толпы снаружи изменился, и я, не обращая внимания на похвальбу Гейли, подошла к окну, чтобы посмотреть, что происходит.

Толпа раздалась, и из дома, медленно шагая между священником и судьей, вышел подручный кожевника. Артур Дункан буквально раздулся от собственной доброты. Он шел, кивая и кланяясь наиболее высокопоставленным участникам этого сборища. Отец Бэйн, напротив, больше всего напоминал сердитую картофелину, его смуглое лицо было перекошено от негодования.

Небольшая процессия добралась до середины площади, и деревенский тюремщик, некто Джон Макрэй, выступил из толпы им навстречу. Этот персонаж был одет так, как подобало при его должности — серьезно и элегантно, в темные бриджи и камзол, и даже при серой бархатной шляпе (временно снятой с головы и спрятанной от дождя под камзолом). Как выяснилось, он не являлся, как я предположила поначалу, только деревенским тюремщиком, просто в настоящий момент исполнял его функции. Главным образом на него возложили обязанности констебля, таможенного инспектора и, при необходимости, палача, а название его должности по-гаэльски происходило от слова «ложка». Эта деревянная ложка свисала с его пояса, и он имел право черпать ею свою долю зерна из каждого мешка на рынке в четверг — так оплачивалась его должность.

Все это я выяснила у самого тюремщика. Всего несколько дней назад он приходил в замок узнать, не смогу ли я вылечить панариций у него на большом пальце. Я вскрыла его стерильной иглой и перевязала, приложив мазь из подорожника. Макрэй показался мне тогда застенчивым человеком с приятной улыбкой и тихим голосом.

Теперь на его лице не было и следа улыбки — лицо Макрэя выражало приличествующую ситуации суровость. Разумно, подумалось мне — кому понравится ухмыляющийся палач?

«Негодяя» поставили на постамент в центре площади. Мальчик выглядел бледным и перепуганным, но не шевелился, пока Артур Дункан, судья прихода Крейнсмир, вытягивался, превращая свою пухлость в некоторое подобие достоинства, и готовился вынести приговор.