Эти образы не оставляли его уже два дня.

«… концерт имел большой успех, и публика осталась довольна», — завершил Септимус. Вначале Ламприер не поверил, затем появилась надежда. В глазах у него помутилось от избытка чувств. Два дня, прошедшие после ее смерти, он будто ходил по тонкому льду, который становился с каждым часом все более ломким и опасным. Ледяная вода внизу ожидала, когда тонкая ледяная корочка даст первую трещину, чтобы хлынуть на поверхность и поглотить Ламприера. Но нет, Джульетта была жива. Тогда кто же, кто был ее двойником? Чей труп в этом жутком гамаке раскачивался на цепях? Ламприер рухнул на свою постель, закрыв лицо руками. Потом возникла смутная догадка, и она уже не оставляла его, вытесняя все мысли.

— Это Камнеед… — Септимус продолжал читать вслух газету, но Ламприер не слышал его. Если не Джульетта, то кто же? Кто умер вместо нее? Свесившаяся голова, залитое кровью лицо. Капала кровь, позвякивали цепи, когда двойник Джульетты, распростертый на шкуре убитой козы, раскачивался в жутком полумраке. Ифигения.

Да, у этой истории было продолжение. На алтаре в Авлиде появилась коза, а Диана перенесла Ифигению в Тавриду. Она сделалась жрицей в ее храме и сама научилась заносить нож над безвинной жертвой. Каждый чужеземец, прибывший в страну, должен был стать жертвой на алтаре Дианы, и так продолжалось, пока перед ней не предстали два грека, неразлучные друзья, аргивяне. Она тоже была аргивянкой. Неудивительно, что долгое изгнание разожгло в Ифигении любопытство, и она стала расспрашивать пленников о том, что происходит у нее на родине. Она написала письмо своему брату Оресту и решила отпустить одного из чужеземцев, чтобы тот отвез ее послание. Крепкая дружба заставила каждого из пленников предлагать свою жизнь в обмен на свободу друга; в конце концов один из них, Пилад, согласился доставить письмо. Но, узнав, кому надо его передать, он сказал Ифигении, что ехать в Аргос нет нужды. Другом Пилада и был Орест, родной брат Ифигении. За много лиг от Тавриды, далеко за Эгейским морем, в доме атридов устояла еще одна опора. Все трое бежали из Тавриды. Статуя Дианы, которую беглецы прихватили с собой, «позднее была помешена в роще Ариции в Италии». Затем — несколько ссылок, Павсаний, Овидий и Вергилий (хотя последний не упоминал о жертвоприношении в Авлиде). Ламприер подписал статью и поставил дату: «Пятница, 14 марта, 1788 г.».

Орест и Пилад, Тесей и Пирифой: дружба, вошедшая в пословицу. Пирифой в своем страстном желании встретиться со знаменитым Тесеем и испытать мужество убийцы Минотавра дошел до того, что вторгся в его страну. Тесей и Пирифой встретились на поле битвы и тотчас стали друзьями, и даже муки ада, которые они впоследствии испытали, не смогли разлучить их. Дружба. А есть ли друг у него самого, у Ламприера? Когда Септимус попросил назначить день, в который он сможет получить следующую порцию статей, Ламприер не сразу его услышал, погруженный в мысли о своей собственной дружбе с Септимусом. Синяки после той драки в кабачке на лице Ламприера уже исчезли, ссадины на ноге не болели. На память о том ужасном вечере остались глубокие порезы на ладони от осколков камня Коуда, которые Ламприер заработал, пытаясь выбраться из черепахи. На следующее утро оказалось, что осколок камня застрял в ране на руке. Септимус тут же пришел на помощь. Рану тщательно обработали, осколок знаменитого камня лежал на каминной полке. Септимус спас Ламприера от больших неприятностей. Но все же, стал бы Септимус настаивать, чтобы он доставил письмо Ифигении, стал бы ему другом между двух враждующих армий? Ламприер подозревал, что нет, и, пожалуй, Септимус сумел бы найти неотразимые и чувствительные оправдания своему отказу. Он часто ускользал от серьезных проблем.

— Может быть, ты просто сочинил всю эту историю, — говорил легкомысленно Септимус, отрезая себе кусок ветчины. Но нет, Ламприер ничего не выдумал, мертвая девушка была на самом деле —

Джульетта или какая-то другая. Его мучил еще один вопрос, Ламприер ходил на фабрику в поисках ключа к загадке «Вендрагона» и не нашел его. Однако, беспрерывно размышляя над событиями, свидетелем которых он был той ночью, за эти два дня он осознал, что есть и другая загадка, заключающаяся в нем самом. Септимус навел его на эти мысли.

— Что ты хотел этим сказать: «Они убили ее»? — спросил Септимус, глядя, как Ламприер перебирает законченные статьи. — Кто такие «они»?

Ламприер не мог ничего ответить. Он не знал, но он чувствовал опасность. Он не мог забыть, как Пеппард сказал ему, что за ним следят, и его труп в комнате в переулке Синего якоря, он не мог забыть перерезанное горло девушки на цепях и охвативший его панический страх.

— «Они» — это значит «не я», — медленно произнес Ламприер, вдумываясь в смысл своих слов лишь по мере того, как проговаривал их. — Это значит, что не я убивал ту девушку. Не я упаковывал ее в козлиную шкуру и не я подвешивал на цепях, как мясник. Это сделали они. И еще я думаю, что они же убили Пеппарда.

Он опустил глаза, зная, что если продолжит развивать эту мысль, то придет к неизбежному выводу, но пока что этого было достаточно.

— Я не сумасшедший, — отчетливо сказал Ламприер и взглянул на Септимуса, который на мгновение замер и, казалось, не находил слов.

— Превосходно, — наконец произнес Септимус — Отличная будет книга. А теперь, если ты не претендуешь на этот остаток ветчины…

Ламприер почувствовал, что расстояние между ними внезапно увеличилось. Ему показалось, что они говорят словно на разных языках.

В последующие недели Ламприер засел за свой словарь. Точнее, он буквально набросился на него. Если прежде он работал методично, продвигаясь от «А» к «Z », то теперь беспорядочно метался, хватаясь то за одну букву, то за другую. Ламприер не следовал никакому распорядку, а его статьи не подчинялись никакому образцу. Он выхватывал персонажей из историй, которые вызывали в нем интерес, потом уставал от них и брался за других. Он раскрывал книги наудачу, выбирал заголовки как бог на душу положит, под влиянием сиюминутной прихоти. Статьи не преследовали определенной цели, подчиняясь только игре его чувств. Ламприер мог взяться за работу в любое время суток и писать при любых обстоятельствах. Такой причудливый ритм приносил облегчение, позволял избавиться от навязчивых мыслей и в то же время давал возможность мучившим его вопросам отлеживаться, набирая силу, где-то в глубинах подсознания. Ламприер перестал биться над деталями испорченных текстов в попытках восстановить пробелы. Исправления и уточнения больше не волновали его. Перекрестные ссылки становились все более хаотичными, и Септимус передал Ламприеру множество мелких претензий от Кейделла, которые, впрочем (поспешил добавить он), тускнели на фоне приятности осознания того, что с такой скоростью словарь, пожалуй, будет окончен уже к июлю. Септимус теперь приходил гораздо чаще, и Ламприер не успевал даже как следует проверить статьи. Нередко с ним вместе являлась Лидия. Они непрестанно соблазняли Ламприера принять участие в разнообразных увеселениях, но тот воспринимал гостей как досадную помеху. Их настойчивость раздражала его. Ну к чему, например, присутствовать на состязании в поедании кошек или глазеть на экзотические деревья у Берджесса?

— Апельсиновые деревья, лимонные деревья, жасминные деревья… — Септимус потрясал рекламным листком.

— Арабские и каталонские, — завлекательно читала Лидия, глядя через его плечо.

— Нет, — сказал Ламприер.

Лидия находила его творческий азарт нездоровым, а то и самоубийственным. Этот словарь был сущей болезнью. Она уговаривала его вместе с Септимусом и даже злилась на его упрямство, что, по мнению Ламприера, ей очень не шло. Он упорно не желал видеть деревья и не интересовался лордом Бэрримором и его аппетитом. Он не нуждался ни в чем, кроме своего словаря. Однако дружеские приглашения не прекратились и даже участились. И вот они пришли к нему прямо с выставки Берджесса с апельсиновым деревом, которое Септимус покорно тащил всю дорогу. Сопротивление Ламприера дало трещину.