— Джульетта?

Капли стали падать чаще. Ламприер поглядел по сторонам. Она осталась здесь? Или убежала? Несколько мгновений он думал о ней. Повернувшись, он увидел на полу что-то темное и блестящее. Кап, кап, кап… Он поднял голову и взглянул вверх, на цепи. В десяти футах над головой висело какое-то странное животное. Коза. Выпотрошенная коза, похожая на гамак, глядела на него мертвыми глазами. Ламприер почти наяву увидел, как грузчики тащат тело на корабль в этом «гамаке». Мертвая голова свешивается набок. Волосы, длинные и черные, волочатся по земле. Из-под холста виднеются лодыжки в кожаных браслетах. Лицо рассмотреть невозможно. Кровь из огромной раны в горле залила подбородок, глаза, нос и рот. Тут Ламприер понял, что глаза обманывают его. Дверь склада была открыта. За ней находился второй двор. Ламприер прошел к двери, сперва осторожными мелкими шажками, затем все быстрее, а когда он очутился во дворе, то уже бежал бегом; он промчался мимо сложенных штабелями ящиков быстрее, чем бегал когда-либо в жизни. За его спиной девушка продолжала раскачиваться в объятиях козы. Звенья цепей легонько, почти неслышно позвякивали: щелк-щелк, словно каблуки нервного офицера… Простые солдаты недоуменно переглядываются и фыркают, военачальники в замешательстве не могут сдвинуться с места, их лица, пепельно-бледны, коза постукивает сверкающим копытом по алтарю. Ифигения слишком долго ждала своего освободителя… Джульетта?

Назиму снова снился Бахадур — тот старый сон, но на сей раз в нем было что-то новое. Они гуляют рука об руку по скале и беседуют, слова Бахадура кружатся в воздухе, словно мечущиеся птицы, «мы меняемся»; они взбираются на разогретые солнцем уступы, «мы меняемся изнутри»; проходят между больших валунов, скользят, возвращаются на прежние тропинки. Может быть, это и в самом деле птицы? Дядя показывает ему на свою грудь, хочет что-то сказать, но не может. Они о чем-то спорят и сердятся друг на друга, потом начинают драться. Он внезапно понимает, что это не по правилам, когда эта грудная клетка прижимает его к земле, оказавшись холодной, как сталь; он чувствует стальные пальцы и видит лицо, которое затем куда-то проваливается… Сон всегда обрывался на этом месте, но теперь он продолжается. Изумленное лицо Бахадура исчезает далеко внизу, на сверкающих белых камнях у подножия скалы; тянутся долгие секунды, и наконец доносится глухой стук упавшего тела. Назим сбросил дядю Бахадура, своего учителя, со скалы, и это не было несчастным случаем. На скалу набегает тень; тело лежит внизу, распластавшись на камнях, разбросав руки и ноги. Тень покрывает Назима, он лежит, прижавшись к камням и свесив голову над обрывом, глядя вниз и размышляя, как просто теперь скользнуть вперед, в пустоту. Бахадур пытался убить его.

Случайность и точный расчет. Первая преследовала его по пятам, от второго он терялся. Темнота подвала наполнилась призраками, каждый из которых рассказывал Назиму свою историю на собственном языке. А за всем этим тихонько звучал странный игривый выговор Карин, лаская его слух и помогая ему успокоиться, хоть немного прийти в себя. Нет, еще совсем не все сделано. Девятка, которую он должен был разыскать, теперь стала восьмеркой. Они сами вступили в заговор против одного из своих в ту ночь, когда по улицам бежали потоки от проливного дождя и две женщины в голубых платьях беседовали у своего жалкого очага о девушке по имени Розали и о «шутке», которую намеревались сыграть с Ламприером. А три месяца спустя он уже был мертв, лежал с перерезанным горлом в комнате в переулке Синего якоря, «Ламприер» Бахадура и собственный Ламприер Назима: эта загадочная личность замыкала собой незримый треугольник. Теперь, со смертью Ламприера, треугольник был разорван, и Назиму стало немного легче — в нем ослабилась какая-то ниточка, привязывавшая его к данной ему задаче: «Найди их, — сказал наваб и добавил со странным нервным смехом: — Убей их».

Ламприер являлся к нему таинственным гостем; гость этот скитался по тропам его раздумий, то и дело теряясь из виду и снова возникая неясным силуэтом на горизонте, приходя всякий раз неожиданно и без предупреждения — словно стая птиц, кружившая над головой, внезапно превращаясь в стремительное облако. Снова некий расчет. Но Назим ощущал, что каждая из этих тысяч птиц летит сама по своей собственной, неповторимой траектории, каждая движется сама по себе: в центре облака — быстрее, по краям — медленнее, у каждой своя орбита, одни летят по большим дугам, другие — по меньшим, и все эти движения случайны. Облако представляло собой в действительности одну огромную случайность, и Назим был в самой гуще птичьей стаи, двигаясь, как все они, и не понимая, в каком направлении происходит это движение. И облако летело естественным образом к своей заданной цели, двигаясь по дуге собственной орбиты; и сама эта орбита была подвержена влияниям других, больших или малых кругов и сфер. Случайность и расчет.,

Назим перевернулся с боку на бок и почувствовал, как что-то твердое впилось ему под ребро: медальон с портретом синеглазой женщины. Мать Ламприера. Наверху по комнате слонялась Карин. Она снова не разжигала огонь. Уже почти рассвело.

Назим вспоминал давку перед трактиром, переулок Синего якоря в ночь смерти Ламприера и «Корабль в бурю» неделю спустя, где он почти выяснил имя того долговязого юноши в нелепом розовом пальто — «Джон…». Посетитель покойного Ламприера казался Назиму воплощением невезения: неприятности преследовали его по пятам. Когда этот Джон вступил в беседу с Теобальдом, Назим ускользнул и подождал их снаружи. Он честно проследил за ними до переулка Синего якоря, хотя знал, что они там обнаружат, и понимал, что открытие, предстоявшее этим двоим, ему самому ничего не даст. Еще один след, ведущий в никуда; Назим снова попал в замкнутый круг. Он вернулся в доки, но даже наблюдение за погрузкой «Вендрагона» теперь утратило для него интерес. Дежурства на пристани вылились в конечном счете в бездействие, и облегчение, с которым Назим его принял, его тревожило. Он думал о Бахадуре, о женщине, изображенной на миниатюре, и о Карин, женщине в голубом платье, которая расхаживала у него над головой и невнятно бормотала что-то на малопонятном языке. Дом наполнялся запахом разложения, и Назим поймал себя на мысли, что деградация этой женщины беспокоит его. Над скалой сгущались тучи. Назим предчувствовал наступление перемен.

Через неделю после того, как он вернулся к своим дежурствам в порту, на причале разбился упаковочный ящик. Большая статуя, изображавшая какого-то мужчину с кувшином, лежала у всех на виду, пока не принесли кусок холста, чтобы в самодельном гамаке отнести на борт. Ле Мара выскочил из своего укрытия, как угорь из норы, а потом снова спрятался. Назим остался стоять, никем не замеченный, и внимательно наблюдал за происшествием. Потом он бросил взгляд вокруг. В окне верхнего этажа были видны две головы. Дом стоял примерно в сотне ярдов от корабля и в пятидесяти от наблюдательного пункта Назима. Двух людей в доме интересовало то же, что и Назима: они разглядывали последствия события на причале. Первый был старик, которого Назим считал единственным обитателем дома; а из-за его спины поблескивали чьи-то очки, и догадка Назима подтвердилась, когда обладатель очков подошел вплотную к окну. Назим узнал знакомое лицо: давешний посетитель Ламприера пристально смотрел на корабль и на грузчиков, поднявших статую.

Назим внезапно ощутил незримое присутствие Ламприера, с усмешкой представляющего ему первого из своих двойников… Назим осторожно прокрался за штабелями ящиков и грудами досок, не спуская глаз с окна. Он хорошо запомнил, как юноша ждал в трактире назначенной встречи, гордо выпрямившись и запрокинув голову, а потом подошел к нему, втягивая голову в плечи, словно страус; дыра на его розовом пальто все еще не была зашита. В шуме разъяренной толпы едва ли кто-то услышал треск рвущегося сукна. Хотя Фарина и призывал к спокойствию, все же началась драка, и он, Назим, собственноручно вытащил юношу из свалки. Среди мятежников началась потасовка. Голос Фарины гремел громом. Этот оратор приобрел большой вес в городе, его присутствие ощущалось всюду — в лозунгах, испещривших стены города, в стычках, митингах и всяких уличных происшествиях, даже в дыре на пальто мальчишки. Под тонкой корой народного спокойствия зрел вулкан. Скоро начнется извержение вулкана, думал Назим. Но когда?

И снова перед ним предстал Ламприер — маленький человечек смеялся над ним, делал ложные выпады, что-то бормотал. Назим впервые услышал это имя из уст наваба. Теперь этот день удалился в пространстве и времени. Приказ наваба звучал как смутные, чуть слышные возгласы, как тихие жалобы. Назим должен найти восьмерых и убить их, но теперь это стало его личным делом. Личным делом Назима и Бахадура. Назима и Ламприера. И даже так: Назима и женщины, жившей над его подвалом, или жен-шины, изображенной на портрете в медальоне, или тех двоих женщин, которые уже пропали. Более того, даже так: личное дело Назима и Ле Мара.