Он пришел слишком поздно; слишком поздно для сэра Джона и слишком поздно для города. Сэр Джон сильно отставал, пока поводырь, лязгая цепью, вел его по Боу-стрит. Он отставал почти на месяц. Поводырь внезапно остановился.

— Что еще? — проворчал сэр Джон. Он надеялся, что сможет снять цепь и ошейник. С этой цепью они выглядели не очень-то красиво.

— Похороны, сэр, — ответил мальчик. Сэр Джон еще раз выругался.

— Катафалк пуст, — сказал он поводырю, очередной раз подкрепив свою репутацию ясновидца.

— Да, сэр, — ответил мальчик. — Но мы не можем перейти на другую сторону, сэр, из-за фургонов.

Сэр Джон стоял и слушал, как двадцать семь фургонов медленно проезжают мимо.

— Хороший мальчик, — сказал он. Пожалуй, можно будет снять цепь. Снова вернуться к веревке.

Когда фургоны проехали, сэр Джон и его поводырь пошли дальше. Сэр Джон думал о катафалке и на мгновение даже почувствовал укол совести за то, что не пришел на похороны. Потом он вспомнил о разговоре в мертвецкой, из-за которого опоздал. Эти две мысли слились в одну, и сэр Джон насладился мимолетным чувством спокойствия от одной маленькой определенности, которую породило это слияние. Убийство Джорджа Пеппарда, история Теобальда, Ламприер и эта чушь насчет старинного соглашения были такой безумной путаницей полуправд, с которой Алиса де Вир уж точно не согласилась бы иметь дело.

Дон-н-н!

Алиса де Вир, леди Брейтская, вдова покойного 11-го графа и мать 12-го, мирно скончалась во время инспекции дренажного проекта своего сына в пятницу, девятого июля, в три часа пополудни.

Дон-н-н!

Все попытки привести ее в чувство оказались бесплодными, и ее убитый горем сын Эдмунд стал готовиться к похоронам, которые должны будут состояться пятью днями позже в церкви Святой Анны на Дин-стрит.

Дон-н-н!

И вот, разослав извещения, заказав носильщиков и катафалк, Эдмунд де Вир стоял в церкви и слушал, как викарий, чей предшественник пятьдесят лет назад венчал покойную с графом де Виром, детально припоминал жизнь графини длиной в семьдесят два года. Рядом с графом стоял Джон Ламприер. Эти двое и составляли всех провожавших графиню в последний путь.

Викарий обращался к ним, стараясь не глядеть на пустые ряды, протянувшиеся у них за спинами. Кроме Ламприера, никто не посчитал нужным прийти на похороны.

Позже Ламприер сидел с графом в трактире на Бервик-стрит. Граф заказал стакан портера, потом еще один. Ламприер смотрел, как к Эдмунду возвращается самообладание и речь его становится четче с каждым глотком пива.

— Это произошло так внезапно, — сказал он. — Мы осматривали дренажную систему в западном выгоне.

— А-а-а, — отозвался Ламприер, припомнив этот проект, упоминавшийся при его единственной встрече с Алисой де Вир.

— Думаю, она была удивлена эффективностью. Или ее недостатком. Дыра в земле, кран… Не на что смотреть.

— Так это был дренажный проект? — Ламприер подался вперед, вспомнив черную руку, качавшуюся на фоне ночного неба, и сверкающую яму. — Это он и был?

— Да, — граф откинулся на спинку стула. — Я и сам ожидал большего. Мне обещали нечто большее. Вообще-то я сегодня зол на Септимуса по нескольким причинам.

— Септимус? А что он…

— Порекомендовал мне инженеров, представил их, дал гарантии. А теперь они бесследно исчезли. Впрочем, сейчас это едва ли имеет значение. Моя мать возражала против этой затеи с самого начала; у нее были свои слабости.

Ламприер молча переваривал новости о Септимусе.

— Она говорила о вас за несколько дней до смерти.

Ламприер снова поднял голову.

— Все те же навязчивые идеи. Тайное соглашение, четвертый граф, сказочное сокровище, спрятанное бог весть где, вы, Компания… — Граф отхлебнул большой глоток портера.

Ламприер наморщил лоб. В трактире стояла удушающая жара. Внезапно граф взорвался:

— И никто из них даже и не подумал прийти! Ни один!

Ламприера застали врасплох. Он все время думал об этом в пустой церкви. И вот наступил момент, которого он страшился с той секунды, как закончилась служба. И вот теперь он выслушивал свои собственные извинения за тех людей, о которых он не знал ничего, кроме факта их отсутствия на похоронах. Он говорил о жаре, о сломанных каретах, о заторах на дорогах, о «трудовом конфликте», о неверно понятых извещениях и даже о Фарине, хотя те люди, которых он оправдывал, были известны ему лишь мельком: случайно брошенная фраза Столкарта, разочарование Майярде, повелительный взор герцогини, хихиканье племянниц, прикрывающихся веерами. Все они ошиблись, были введены в заблуждение, не смогли добраться до церкви или были задержаны неотложными делами. Но когда Ламприер дошел до общих друзей, его изобретательность истощилась.

— Я-то думал, по крайней мере, придут члены клуба, — голос графа дрожал. — Я сказал Уолтеру позавчера. Он должен был известить всех. Я думал, по крайней мере, Септимус придет или Лидия, ты же знаешь, она такая заботливая. Я думал, она… — Выражение лица графа немного смягчилось. — Я просто думал, что могу рассчитывать на Лидию, понимаешь? Я вправду думал…

Ламприеру немедленно стало ясно, что Уолтер Уорбуртон-Бурлей не сказал в Поросячьем клубе ни слова о похоронах, и он тут же высказал свое предположение Эдмунду де Виру. Граф покорно кивнул, но Ламприер видел, что его мысли уже блуждают где-то далеко.

— Лидия не могла знать, — добавил он, и граф снова кивнул. Потом он поднял голову и взглянул в открытое окно за спиной Ламприера. Ламприер повернулся и обвел взглядом верхние этажи здания на другой стороне улицы, где находилась булочная. Окна были открыты, в одной из комнат прибиралась служанка.

— Красивая герань, — произнес граф, указав на ряд цветочных горшков на подоконниках, выставленных на солнышко, и теперь Ламприеру настал черед кивать. — Но как это невежливо с моей стороны! — внезапно воскликнул он.