— Своего отца? — В его голосе звучал почти искренний упрек. — Ты убьешь своего собственного отца?

На мгновение лицо его пропало, а затем появилось вновь.

— Ты мне не отец, — ровным тоном произнесла Джульетта, глядя на него сверху вниз.

Вода поднялась ему до груди и продолжала прибывать. Когда виконт почувствовал, что она доходит уже до шеи, казалось, самообладание покинуло его.

— Помоги мне, — зашептал он. Джульетта быстро опустилась на колени.

— Скажи мне, — прошипела она. — Назови имя. Назови мне имя моего отца.

— Я скажу тебе. Ближе, прошу тебя. Я хочу сказать… — Кастерлей безуспешно пытался поймать ее за руки. Потом он что-то шепнул ей на ухо.

Ламприер услышал ее крик: «Нет! Ты лжешь!» Он подбежал к шахте, когда Джульетта отпрянула от решетки и бегом бросилась к двери. Вода уже достигла прутьев. За решеткой виднелось искаженное лицо виконта, он часто открывал рот, глотая воздух. Но вода неумолимо поднималась, закрывая его рот, глаза, нос. Ламприер увидел, как тело виконта беззвучно оторвалось от прутьев и стало опускаться вниз по затопленной шахте, в черные глубины Зверя.

Ламприер отвернулся и, перешагнув через брошюры, вышел в архив. Он посмотрел по сторонам, скользнув взглядом по рядам заплесневелых бумаг, ища Джульетту. Ее не было, и он услышал стук захлопывающейся двери в дальнем конце архива.

— Джульетта! — закричал он. — Джульетта!

Он бросился следом за ней в темноту архива, но опоздал. Джульетта ушла. Она снова сбежала. Почему?

О великий Зверь, о глубочайшая из клоак, позволь ныне всем соперничающим темам слиться воедино в твоих недрах; позволь прозвучать им всем на просторах твоего каменного нутра. Открой этой ночи все разнообразные версии ее прошлого, все ее истоки…

Самые зоркие глаза видели, как покидают подземный зал его обитатели. Самые чуткие уши слышали, как хрустит древесина, стиснутая скалами, как визжит слабая плоть, стиснутая суровыми, неумолимыми, узкими, как лезвие, истинами. Некоторые раны могут исцелить только высшие истины, истины неземного порядка. Обладатель широких крыльев охватил своей мыслью сразу все широкое полотно событий, истины складывались слоями, одна на другую. Белые простыни в саду императорского дворца хлопали на ветру; решетка ложилась на другую решетку… вздымались дикие травы, и светящийся след тянулся за кораблями в обманчивых морях… Нет, нет, скоро очистится воздух и станет прозрачным, тонкие лучи солнца будут струиться вниз, и резкая тень морской чайки упадет на человеческую драму, которая сейчас совершится. Зоркие глаза видели, как бежали влюбленные и как двое бросились им вдогонку, как индус встал наперерез преследователям. Тот, кто был на посту, расправил руки и ноги, затекшие от долгой неподвижности, встал и двинулся к двери. Перед его внутренним взором привычно предстали языки пламени, лижущие стены цитадели. Сокровенные слова, он скажет их наконец тому, кто был за дверью. Ожидание кончилось.

Жак слышал, как трижды смолкал рев воды. Трижды вспыхивала надежда, что он не утонет. Ему казалось, еще есть время, чтобы найти ее, чтобы добраться до корабля, спастись, остаться в живых. Но вода снова начинала прибывать, глухой шум возобновлялся, катился по туннелям и пещерам, неотвратимо направляясь к подземному залу, жестокая истина разбивала в прах его пустые надежды. Он не успеет найти ни ее, ни мальчика. Их найдет виконт. Может быть, виконт пожалеет их. Может быть, он поведает им ложь, сочиненную Жаком, которую Кастерлей считал правдой, и поведает ее с таким искренним убеждением, что они тоже поверят. Ведь поверили все. Даже Шарль.

Жак почти не почувствовал боли, когда Ле Мара вонзил в него нож. Теперь он ощущал лезвие как кусок льда. Жак наклонился вперед и услышал, как рукоятка стукнулась о спинку кресла, пленником которого он стал. Ниже пояса он вообще ничего не чувствовал. Голова Боффа снова дернулась на столе слева от него. Франсуа что-то бормотал в своем кресле. Монополь и Антит продолжали стоять у него за спиной, неподвижные, как статуи. Вокансон подошел к ним и что-то поменял внутри. Потом Вокансон сбежал, а они остались ждать, а Джульетта и Ламприер тем временем пробирались через туннели, а за ними шел виконт, размахивая ложью, которую он обрушит, как дубину, на все их надежды. Отец и лжеотец. Все кончилось, все было поздно.

Живот его напрягся, кровь снова хлынула в горло. В любой момент его партнеры могут вернуться и спасти его, явиться к нему ангелами милосердия, ангелами-избавителями, как явились в ту ночь, когда Жак положил начало своей лжи. Скоро, скоро, успокаивал он свои страхи. Они придут, как тогда. Или, может быть, мальчик! Он вернется, чтобы помочь старому Джейку, старому другу отца, как сделал бы это Шарль. Шарль не покинул бы его. Кто угодно, но не Шарль с его неизлечимой порядочностью, с его упорной верностью долгу — ведь он мог бы отречься от своего тяжкого бремени, когда пришло письмо и он, Жак, так настойчиво советовал ему не обращать внимания на известие из Парижа. Женщине нужны были деньги, только деньги, и Жак, окажись он на месте Шарля, не дал бы ей ничего. Жак был уверен, что живот ее набухает обманом. «Заклей это письмо и отправь его обратно!» — Жак снова услышал свою собственную отчаянную мольбу. Он сказал бы больше, но Шарль верил, что ребенок был от него, и принял ответственность. Итак, он стал платить, а виконт навел своих соглядатаев на след, и те привели его к тому парижскому дому, назад в прошлое, в ту ночь, когда окна сияли красными огнями и струйки дождевой воды стекали на пол с двух людей, искавших убежища.

Кастерлей нашел ее в этом доме двенадцать лет спустя, он вылепил ее по тому образцу, какой был ему нужен, и рассказал о ней своим партнерам здесь, в этом подземном зале. Ему казалось забавным, что побочная дочь Ламприера будет орудием в игре против отца и против брата. Виконта веселил идеальный треугольник из трех Ламприеров. Жак мог бы тогда сказать правду, но он предпочел промолчать про ту ночь, когда они с Шарлем укрылись от индуса на Рю-Бушер-де-Дю-Буль, в «Красной вилле», когда шел ужасный ливень, всю ночь.